Их истории наполнены фантастическими мифами и легендами, в то время как американские истории склонны фокусироваться на моральном реализме
Коллин Гиллард
Если бы Гарри Поттер и Гекельберри Финн представляли британскую и американскую детскую литературу, возникла бы любопытная динамика: в литературной дуэли за сердца и разумы детей, один — ученик-чародей в школе-интернате в Шотландском нагорье, в то время как второй — босоногий мальчик, сплавляющийся по Миссисипи, заполоненной аферистами, охотниками за рабами и ворами. Один побеждает зло с помощью волшебной палочки, второй пользуется плотом, чтобы исправлять социальную несправедливость. Оба сироты захватили мир детской англоязычной литературы, но их истории раскрываются заметно различным образом.
Маленький остров Великобритании безусловный центр детских бестселлеров: «Ветер в ивах», «Алиса в Стране чудес», «Винни-Пух», «Питер Пэн», «Хоббит», «Джеймс и гигантский персик», «Гарри Поттер» и «Лев, колдунья и платяной шкаф». Важно отметить, что все это фэнтези. Тем временем Соединенные штаты, тоже крупный игрок на поле детской классики, гораздо реже имеют дело с магией. Истории вроде «Маленького домика в большом лесу», «Зова предков», «Паутины Шарлотты», «Оленёнка», «Маленьких женщин» и «Приключений Тома Сойера», заметно отличаются своим реалистичным изображением повседневной жизни в городах и фермах растущего фронтира. Если британские дети собирались у кухонного очага, чтобы послушать истории о магических мечах и говорящих медведях, то американские дети сидели на маминых коленях, слушая истории, характеризующиеся моральным посылом о мире, где жизнь тяжела, подчеркивалось послушание и ценилась христианская мораль. У каждого стиля свои достоинства, но британский подход без сомнения создает истории того типа, что взывает к самым дальним уголкам детского воображения.
Все начинается с культурного наследия каждой страны. Во-первых, британцы всегда помнили о своем языческом фольклоре, говорит Мария Татар, гарвардский профессор детской литературы и фольклора. В конце концов, сама история происхождения страны о юном короле, которого обучает чародей. Легенды всегда использовались как история, от Мерлина до Макбета. «Пока британцы производили раскопки в этих зачарованных мирах, гораздо более прагматичные американцы всегда видели свою землю, как ресурс,» — говорит Татар. Американцев определяет рабочая этика протестантов, которая все еще звучит в историях вроде «Поллианны» или «Паровозика, который смог».
Американцы тоже пишут фэнтези, но оно совершенно не похоже на британское, говорит Джерри Грисволд, заслуженный профессор детской литературы в университете Сан-Диего. «Американские истории укоренены в реализме; даже наши фантазии растут из него,» — говорит он, указывая на Дороти, разоблачившую великого и могучего Чародея из Оз как шарлатана.
Американское фэнтези отличается еще в одном: обычно оно заканчивается выученным моральным уроком– как, удивительным образом, в сумасбродных работах доктора Сьюза, у которого слон Хортон провозглашает: «Пусть личность не больше, чем глаз муравья, — но личность есть личность! Так думаю я!» Даже Кот в шляпе наводит порядок прямо перед тем, как мать возвращается домой. В Оз техниколоровый квест Дороти заканчивается пониманием: «Нет места лучше, чем дом!» И Макс в «Там, где живут чудовища» искупает вину за «дикий гвалт», который он поднял из-за своей вспышки гнева, успокоившись и отплыв домой.
Ландшафт имеет значение. Старинная сельская местность Британии, усеянная старыми замками и уютными фермами, подталкивает к созданию сказок. Как говорит Татар, британцы настроены на очарование их пасторальных полей: «Представьте Беатрис Поттер, которая беседует с кроликами, живущими в изгородях, или милновского Винни-Пуха, гуляющего по Стоакровому лесу». Дж.К. Роулинг поместила Хогвартс в жутковатые окрестности Шотландского нагорья не просто так. Льюис Кэрролл вдохновлялся древними, обнесенными каменными стенами, садами, сонными речками и скрытыми коридорами Оксфордского университета, чтобы вдохнуть жизнь в причудливую прозу «Алисы в Стране чудес».
Широкие просторы Америки напротив куда менее уютны, здесь меньше людей и призраков. Персонажи, населяющие величественные пурпурные горы и плодоносные равнины, определенно реальны: здесь живет ослик Брайти из Гранд-Каньона, бостонский коп, остановивший движение в «Дорогу утятам!» и невеста по почте в «Сара, высокая и простая женщина», которая принесла любовь одиноким фермерским детям на Среднем Западе. Здесь нет драконов, волшебных палочек или зонтика Мэри Поппинс.
Британские языческие истории и религии, формирующие их литургию, никогда на самом деле не исчезали, сказала мне профессор Мег Бейтман в интервью на острове Скай в Шотландском нагорье. Языческая Британия, особенно Шотландия, переживала шествие христианства куда дольше, чем остальная Европа. Монотеизму сложно пришлось в Великобритании, несмотря на то, как быстро он смел старые религии на континенте, говорит Бейтман, вся программа которой преподается на гэльском языке. Изолированная за Адриановым валом — построенным римлянами, чтобы сдерживать набеги северных варварских орд — Шотландия сохранилась как место, где языческие верования устояли; верования, заваренные в религиозном котле фольклора, принесенные успешными вторжениями пиктов, кельтов, римлян, англосаксов и викингов.
Даже в 19 и 20 столетиях многие верили, что их может унести в параллельную вселенную. Оборотни издавна заселяли замки кланов, считавших тюленей и медведей своими предками. «Гэльская культура учит, что не нужно бояться темной стороны,» — говорит Бейтман. Смерть не «портал в рай или ад, но продолжение жизни на земле, где духи освобождаются от тени жизни». Прореха в этой ткани — вот и все, что нужно для начала истории. Вспомните «Гарри Поттера», «Хроники Нарнии», «Восход тьмы», «Золотой компас» — во всех показываются параллельные миры.
Это были верования, от которых пуритане твердо отказались, когда бежали от религиозных гонений из Великобритании на скалистые берега Нового Света. Америка необычна в своем отсутствии местного фольклора, говорит Татар. Хотя африканские рабы принесли сказки на южные плантации, а у коренных американцев была давняя мифологическая традиция, сегодня мало что осталось от тех богатых миров, кроме небольших сборников индейских историй или историй о дядюшке Римусе, дяде Томе и рабе Джиме в «Гекельберри Финне».
Вместо этого в Новом Свете популярны истории, где в прозе и песнях превозносились невероятные подвиги обычных мужчин и женщин: Даниэля Буна, Дэви Крокетта, Бедовой Джейн, даже мула по имени Сол на Эри-канале. Из хвастливых соревнований на лесоповалах и рудниках появились еще больше преувеличения — небылицы — о дровосеке-гиганте Поле Баньяне, оседлавшем ураган ковбое Пекосе Билле, и рабочем-путейце Джоне Генри, который, рожденный рабом, умер с молотом в руках. Все эти персонажи воплотили американский потенциал: они заслужили свою славу.
Британские дети могут читать о королевском предназначении, раскрывшемся, когда юный Артур вытащил меч из камня. Но американские иммигранты, сбежавшие от подобных незаслуженных прав по рождению, куда больше интересовались вызовом аристократии, говорит Грисволд. Он указывает на «Принца и нищего», Марка Твена, где оказывается, что два мальчика взаимозаменяемы: «Мы не доверяем замкам».
В свою очередь Бейтман в Шотландии считает, что разница между странами может быть в том, что американцам «не хватает того иронического юмора, необходимого для сомнения в надежности реальности» — британский самокритичный юмор очень отличается от американского. Это означает, что американские истории могут звучать несколько морализаторски для британских ушей. В голову приходит удостоенная премии иллюстрированная книга по этикету Мориса Сендака «Что ты сказала, милая?» Даже «Маленькие женщины» описываются Бейтманом как протестантская «притча о том, как сделать все возможное в трудных обстоятельствах».
Может быть мир, не зацикленный на искуплении и моральном долге, лучше подходит для появления историй. В Эдинбурге — старом городе, подобно Риму построенном на семи холмах, где темные аллеи ответвляются от мощенных улиц, ныряют под каменные здания и кривыми лестницами спускаются к морю — восьмилетний Калеб Самсон думает именно так. Роясь в книгах в библиотеке вместе со своей мамой, он говорит, что любит истории с «непослушными зверями, которые делают человеческие вещи». Как мистер Джабс в «Ветре в ивах», который «быстро водит, попадает в аварии, поет и идет в тюрьму». Что касается американских книг вроде «Маленького домика в больших лесах», то: «Они все слишком по правилам делают. Сделай это. Перестань делать то. Это скучно».
Языческий фольклор в меньшей степени о морали и больше о персонажах-трикстерах, которые побеждают с помощью смекалки и мастерства: Бильбо Бэггинс перехитрил Голлума в игре в загадки; мышь в «Груффало» не съели, потому что она обманула голодную сову и лису. Грисволд называет трикстеров «Властелинами Непослушания», обращающимися к естественному желанию детей низвергнуть власть и радоваться озорству: «Детям больше нравится языческая логика, чем взрослая». И все же Бейтман говорит, что в языческом мифе именно юные обладают качествами, необходимыми для противостояния злу. Языческие дети рождаются невинными; христианские рождаются в грехе и нуждаются в исправлении. Как Джоди в «Олененке», вынужденная убить ручного оленя, должна принять трудные выборы в жизни, прежде чем сможет простить мать и принять ответственность взрослого человека.
С тех пор как Бруно Беттельгейм написал «Пользу от волшебства» о психологическом значении сказок, детские психологи рассматривают истории, как важный инструмент, которым дети пользуются, чтобы перебороть тревоги, касающиеся взрослого мира. Сказочные фантазии теперь рассматриваются как практически буквальные изображения детских страхов о том, что их бросят, о бессилии и о смерти.
Большинство успешных детских книг обращаются к этим общим страхам, рассматривая и пересматривая те же эмоциональные темы, говорит Грисволд. В его книге, «Чувствуя как ребенок: Детство и детская литература», он определяет пять базовых механизмов истории, которые особенно нравятся детям — укромные места, маленькие миры, страшные злодеи, легкость или полет, а также ожившие игрушки и говорящие животные — все это часть серьезного дела выдумки.
«Дети обдумывают свои проблемы, создавая миры фантазии,» — говорит Грисволд. — «В этих параллельных вселенных, вопросы могут быть решены, сформированы и поняты». Подобно тому как дети лучше всего обучаются с помощью практических заданий, они склонны разбираться в своих чувствах посредством метафорических реконструкций. «Истории,» — замечает Грисволд, — «служат цели помимо удовольствия, их цель закодирована в аналогиях. У историй, как и мечтаний, есть почти биологическая функция».
Выяснилось, что фэнтези — признанный домен британской детской литературы — имеет критическое значение для развития ребенка. С фэйри в качестве голосов из земли, за пределами человеческой истории, с другим пониманием смысла жизни и подходом к смерти, Бейтман говорит, что есть мудрость в признании природы величайшей жизненной силой. «Языческий фольклор учит смирению, напоминая, что мы временные гости на земле — настоящая притча для нашего времени».
Сегодня причин находить утешение в фэнтези больше, чем когда-либо. Со страхом после теракта 9/11 и тревоге о потеплении планеты, Грисволд считает, что американские авторы все чаще обращаются к фэнтези более мрачного типа — антиутопии «Голодных игр», «Посвященного», «Дивергента» и «Бегущего в лабиринте». Как крушение Башен-близнецов, это печальные и тревожные истории постапокалиптических миров, которые распадаются на части; мозгов, с имплантированными компьютерными чипами, отражающими тревогу по поводу навязывания потребительского общества, ведомого соцсетями. Это будущее, в котором надежда исчезает, где опустошенные миры унылые и обедневшие. Но возможно в этом и цель. Если дети используют сказки, чтобы разобраться в своих страхах, подобное антиутопическое фэнтези (а также его герои и героини) может смоделировать надежду, необходимую сегодня детям, чтобы встретится с будущим масштабом проблем.