Несмотря на пренебрежительное отношение взрослых, детское восприятие мира порой поражает: глубиной, живостью или жестокостью. Дети видят мир во всех спектрах и в зависимости от условий и собственных склонностей, различают куда больше цветов этих спектров, чем взрослые, заварившие себя в панцирь своего взгляда на жизнь. В качестве подтверждения этого тезиса, я хочу рассказать историю из собственного детства.
Мои начальные классы прошли в школе при монастыре, в строжайшем повиновении и набожности, избежать которой было так же невозможно, как оставить свою тарелку полной в трапезной. Между изучением привычных общеобразовательных дисциплин, Закона Божьего и участия в жизни монастыря, детей, конечно, выводили на прогулки. Контрастная по сравнению с царящей в монастыре темнотой, природа встречала нас ослепляющим снегом, огромной рекой и перелеском. Там мы резвились, дрались, делились на кланы и группки, в общем, делали то, что делают свободные люди.
Но было и кое-что ещё: пользуясь тем, что другие дети были заняты собой или воспитательницей, которая кого-то отчитывала, я уходил от людей - ближе к реке, лежавшей за дорогой. Там, будто бы сокровенное убежище, на небольшом холмике росли ивы. Посреди своих рослых сородичей было совсем молодое деревце. Каждую неделю, я навещал его, прикасался и говорил, хотя никогда ранее не видел, чтоб люди разговаривали с деревьями.
Мы делились историями - я рассказывал об учёбе, службах, доброте монахов и жестокости воспитателей, а она? Она росла. Сбрасывала листья, примеряла снежную шубу, выпускала почки... Каждый раз, когда я замечал, что набухают они, я чувствовал неподдельную радость - приближение весны. Будто бы дорогой тебе друг поборол свои хвори и недуги и с огоньком в глазах рассказывает о новых свершениях. Эта неподдельное счастье будто бы передалось мне от ивы, так как знал я мало и радоваться весне мог не больше, чем любой другой человек покинувший естественную среду. И всё же тот опыт оставил на мне куда больший отпечаток, нежели вынужденные многочасовые литургии, понять которых, ребёнок, конечно же, не мог.