«Хочешь, покажу запрещенное кино?» — сходу сказал Шарик Жучке, как только они остались одни. Неизвестно откуда взялась смелость, ведь он почти два месяца со дня знакомства не решался к ней подойти. Она посмотрела на него своими карими глазами, от чего у Шарика сразу подогнулись задние ноги, и ответила «Да». Без какой-либо интонации, просто «Да», которое можно интерпретировать как угодно, даже как «Нет».
Пробежав молча два переулка, они нырнули под сетку-рабицу и оказались на территории давно заброшенного молокозавода, молоко сейчас никто не пьет, только крафтовое пиво. Шарик, как знающий дорогу, трусил на полкорпуса впереди, постоянно косясь на Жучку, которая смотрела только вперед задумчиво и как-то отстранёно. За административным зданием, после сгнивших цистерн стояла сторожка, маленький кирпичный куб. Шарик махнул головой в сторону нее – «Нам туда».
Внутри, если не считать многослойной пыли на полках и на столе, было относительно прибрано неумелыми собачьими лапами. Бумаги и пожелтевшие газеты собраны в углу, продавленный диванчик напоминает гнездо из-за вороха тряпок, но Шарик сейчас его видел, как любовное ложе, Жучка тоже не отводила от него глаз, что питало надежду чистыми, упругими струями любви.
Но сперва — запрещенное кино. Шарик запрыгнул на стол, ткнул лапой в кнопку POWER старенькой видеодвойки AKAI. Экран засветился серой рябью, которую люди называли «войной микробов». Еще одно движение лапы, и кассета, приятно жужжа, заехала в отверстие.
На второй минуте Жучка вздрогнула и прошептала — «Это же он…», на что Шарик довольно улыбнулся и кивнул. «Обними меня, мне страшно…» — сказал Жучка. Шарик толкнул ее носом в сторону дивана, подбежал к видеодвойке и нажал кнопку выключения. Кассета так же приятно жужжа выползла наружу, белея вытянутым прямоугольником бумажной наклейки, на которой размытыми чернилами слабо читалось «Жмурки».