Буйда - один из лучших современных отечественных литераторов. То, что он творит с языком - бесподобно. "Коммерсанту" повезло.
В центре сюжета - советская актриса Ида Змойро, прототипом которой, похоже, действительно послужила Валентина Караваева. Её жизнь - котёл, в котором варится обыденность XX века нашей страны. Или наоборот? Подобно тому, как рушдиевскую Суфию Зинобию нельзя представить вне мира Мухаммеда Зия-уль-Хака, так Иду Змойро нельзя вынести за рамки СССР.
Читая "Синюю кровь" (или "Город", например... да, главный минус Буйды - он однообразен своим разнообразием), видно лучшее из наследия Кэрролла, Рушди, Лескова, Андреева, Платнова, Кустурицы, наконец.
Это даже не магический реализм.
Вспомните картины Фрэнсиса Бэкона, Фернана Леже или Марка Шагала. Простые художествнные элементы, собираясь на полотне не воспроизводят, не описывают реальность. Не предоставляют Вам возможность посмотреть на картину глазами, сформировать впечатление об изображении. Такая живопись, кажущаяся простой, заставляет Вас открыть глаза, пытаясь видеть. Но, пока Вы смотрите, минует этап анализа Вашим сознанием, Вашим жизненным опытом и остается сразу в подсознании, формируя, по большому счету, не образ, но впечатление.
Так и Буйда, вводя на протяжении всей книги новых персонажей, загромождая пространство артефактами времён, рисует картину мира. Затем, как опытный эриксонист, якорящий пациента, автор приручает сознание знакомым царским или советским прошлым, знакомым перестроечным или современным настоящим. И, наконец, через генетически родные культурные коды заполняет душу
читателя сказками, красками, чувствами, снами, характерами.
Мадам Бебехер недолюбливала читателей и вообще была дамой резкой до грубости, но к Алику относилась с уважением. Однажды она показала мне его формуляр: Мелвилл, Кортасар, Акутагава, Хемингуэй, Фолкнер, Клейст, Тютчев, Гаршин, Джозеф Конрад, Толстой, Честертон, Чехов, Ремарк, Станислав Дыгат, Генри Егер, Белль, Воннегут, Томас Валентин, Фейхтвангер, Достоевский, Платон, Валентин Распутин, Кристофер Марло, Боратынский, Камю, Лесков, Уильям Голдинг, Фуэнтес, Флобер, Ганс Фаллада, Салтыков-Щедрин, Нацумэ Сосэки, Брэдбери, Кобо Абэ, Стендаль, Томас Манн, Леонид Андреев…
— Платон! — прогудела она. — Мне в субботу столько не насрать, сколько он читает.
Помню, я заговорил о русском беспамятстве, но Ида меня остановила:
— Это не беспамятство, Алеша, это боль. А боль молчалива. Только так, наверное, и удается выжить.
Он хотел жениться на ней и увезти в далекие края, туда, где мастера-стекольщики выдувают самые красивые в мире закаты, а мужчины прикуривают от женских улыбок.
— Россия такая огромная страна, что будущего в ней всегда больше, чем прошлого, — говорил он. — Я устал от русской вечности и бесконечности. Я не хочу умирать — я хочу когда-нибудь просто умереть.
Он ненавидел всех и вся: жену, детей, соседей, начальство, родню, луну, Бога, уменьшительно-ласкательные суффиксы и даже тень свою, маленькую и кривую, ненавидел всей душой. Напившись, он раскорячивался посреди двора и мочился на свою тень, приговаривая: «Ну что, горбатая, а? Не нравится? Не нравится, сука рваная? А мне, думаешь, нравится? Н-на!» И привставал на цыпочки, тужился, выжимая последние капли и рыча от ярости.
Леонтий Холупьев был игроком, хлебосольным хозяином и жил на широкую ногу. По вечерам он встречал гостей у трапа «Хайдарабада» — в белом кителе, капитанской фуражке и с бокалом шампанского в толстой руке. На плече у него сидела ученая обезьянка, а за спиной играл оркестр — лучшие немецкие трубы, лучшие еврейские скрипки и лучший турецкий барабан. Лесопромышленники, торговцы скотом, дворяне-землевладельцы были желанными гостями на борту «Хайдарабада», где сутки напролет шла карточная игра, а у столов прислуживали девицы эпической комплекции, у которых пятки были крашены хной.
https://evg-int.livejournal.com/22848.html