Блог выходного дня. Записки на полях.
Жизнь за занавесочкой.
Жизнь за занавесочкой оказалась полна чудес. Чудеса были во всем. Во-первых, это было, пожалуй, первое отделение, где ты мог работать самостоятельно. Во-вторых, ты мог пойти перекусить в ординаторскую на втором этаже и за перекусом вести беседу с самим профессором Таточенко. В-третьих, тебя ценили. Всегда. За все твои действия. В-четвертых, тебе давали максимальный клинический опыт. В-пятых, коллектив отделения был в основном мужским, поэтому склок, разборок и бабских разговоров здесь не было. Дети лежали здесь интересные, но часто тяжёлые. За все время работы там я увидела даже очень редкие заболевания.
Как я уже писала, я не хотела идти в это отделение, потому что я не понимала, что может происходить здесь и какие дети могут лежать в диагностическом отделении. Мне рисовалась совершенно другая картинка. Я шла туда просто потому, что таков был график.
Отработав в диагностике два дня, я поняла, что глубоко ошибалась. Это было интересно, жизнь кипела, врачи бегали со своими пациентами, потому что все пациенты были очень необычными и сложными.
За три месяца до попадания в это отделение я перенесла серьёзную операцию. Восстановление физическое было долгим. И после такого наркоза, конечно, долго восстанавливалась и моя нервная система. Мне начали давать больных в диагностическом отделении, а мне казалось, что я все забываю! Я все записывала, ходила с блокнотом, не помнила, что мне говорили коллеги, боялась упустить назначения. Но в один прекрасный момент больных стало пять! Это была серьезная цифра для молодого доктора. И я просто забыла, где лежит блокнот для записей. Блок страха что-то забыть был снят, нервная система полностью восстановилась, я отдалась работе.
Больше всего в отделении, конечно, поражал Владимир Кириллович Таточенко - это человек невероятно эрудированный, очень умный, начитанный, с феноменальным врачебным чутьем.
Это человек, который мог, проходя по коридору, посмотреть на ребёнка и поставить ему диагноз без анализов.
Этот человек мог попросить принести из его кабинета книгу из шкафа, допустим, с третьей полки пятую справа, попросить по дороге в отделение открыть её на 250 странице, прочитать третий абзац снизу - это и был диагноз. Это человек мог постоять 10 минут молча около ребёнка, выдать диагноз и потом, ничего не объясняя, просто развернуться и уйти. Он мог попросить принести томик педиатрии на французском языке на пост в отделение, при этом все врачи опускали глаза и говорили: «Владимир Кириллович, но у нас, к сожалению, только английский свободный». Профессор смотрел на докторов и говорил: «Я сейчас с французского быстро переведу!» Два языка, английский и французский, он знал в совершенстве.
Я возвращалась в это отделение несколько раз, и каждый раз мне было интересно, каждый раз я открывала для себя что-то новое, слышала новые истории о пациентах, о тяжелых больных. Это была настоящая Школа. Конечно, у всех ординаторов были врачи-кураторы. Моим куратором в отделение, чаще всего, был Александр Сергеевич Николаев. Мне очень нравилось с ним работать. Александр Сергеевич давал нам свободу и не очень активно контролировал действия ординаторов. Было несколько историй, когда Александр Сергеевич врывался за занавеску к нам в нашу ординаторскую, и пытался проконтролировать процесс. Никогда не забуду, как один раз он вошел и говорит мне: «Там больной, почему он получает столько лекарств?» Я: «У него назначения от невропатолога, гастроэнтеролога». Он: «А до какого числа он будет получать препараты?»
Я спокойно рассказываю дальше про назначения, потом говорю когда планируем выписать ребёнка. Александр Сергеевич закрывает историю болезни, кладёт её на стол, говорит, что он все понял, разворачивается и уходит.
Теплые отношения были и с медицинским средним персоналом.
Лежали в отделении дети и из детских домов. Никогда не забуду маленького Руслана, который находился у нас отделение для последующего установления. Ему было около полутора лет, он ходил по коридору и кричал: "Илья! Илья!" Илья Леонидович - так звали его доктора. В последствие Руслана усыновили, и родители поменяли ему имя на Илью. Они часто приходили просто в гости.
Да и вообще родители детей часто оставались в контакте с докторами, приходили в отделение. С особым трепетом в отделение относились и помнили тяжелых детей. И всегда была маленькая победа, когда мы выписывали тяжелого ребёнка. Но были и смерти... Каждая переживалась врачами очень тяжело.
Доктора были не только теми, кто лечит. Они были психологами для родителей, друзьями для детей. Мы подолгу беседовали с детьми, носили им книжки из дома, рассказывали смешные истории. Ведь кроме "ЛЕЧИТЬ", надо было ещё и "ВЕРИТЬ". По окончании ординатуры у меня не было вопроса куда идти в аспирантуру, какое отделение выбрать. Меня звали пять отделений, но я пошла в уже горячо любимую диагностику. Мне оно было ближе по духу, мне в нём было хорошо.
В то время в институте педиатрии уже начался ремонт, отделения потихонечку, этаж за этажом, переделывались. Это касалось и диагностики. Врачам выделили новое место, а мы, будущие аспиранты, переехали во врачебный кабинет на первом этаже. Так наша жизнь за занавесочкой закончилась.
На фото я в жёлтом халате. Рядом со мной Александр Сергеевич Николаев. За ним стоит Илья Леонидович Митюшин. Остальные - врачи-ординаторы. Рядом с Николаевым с другой стороны сидит Лена - с ней вместе мы пошли в аспирантуру в диагностику.