(Бросаю взгляд на кипучую иордань)
В самый полдень, когда тридцатиградусный мороз чуть-чуть отступил, иду за святой водой. Небо ясное, чистое, синева разлилась по нему равномерно, и только сверхзвуковой истребитель в самой вышине полосует его на две части со сноровкой мастера, вооружённого простеньким столярным инструментом — стеклорезом с алмазным скальпелем.
Белый храм-новодел Архангела Михаила, построенный на средства известного бизнесмена, почти Робин Гуда, страшно не терпимого завистливым чиновничеством, тоже рвётся к небу и, кажется, слился со свежими сугробами снега.
Позолота церковных маковок только подчёркивает эту шатровую строгость и стремительность культового строения. Даже высотки, окружившие церковь, не могут выдержать её неистребимую тягу к небесам…
Слегка припорошена снегом и кровля иордани, где вовсю кипит работа. Слышно гудение насоса, он неутомимо гонит святую воду, что нынче так популярна и почти дефицит, поскольку раз в году нужно выбрать время, прийти и отстоять. Были у нас очереди молочные, колбасные, винно-водочные, а сейчас — за святой водой.
Церковные тётушки, взявшие на себя в качестве послушания эту миссию по разлитию ледяной влаги в нестандартную тару, уже настолько притерпелись к морозу, что его просто не замечают. А может, кто-то невидимо помогает им всё выдерживать и холодов не страшиться?
Так ведь и мне было тепло, пока я двигался в медленной веренице разночинной толпы. А теперь вот с радостью бросаю прощальный взгляд на кипучую иордань: я — со щитом, в моих банках — целое ведро чудодейственной крещенской воды…
Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК