«Кому война - кому нажива. Эта поговорка в моде нынче» - из дневника фронтовика А. Белова.
В самые суровые годы блокадного Ленинграда население города делилось на два типа: измождённые голодом, тонкие, почти прозрачные тела, передвигающие ноги из последних сил, и упитанные туши, чьи розовощекие лица кривились в ехидной гримасе при виде первых. Естественно, вторых было в разы меньше, и попадались они на улицах нечасто, но явное противоречие двух «фронтов» сосредоточилось на Сенном рынке.
В холодную зиму 1942-го на площадь выходили не только «торговцы», измученые голодом, готовые продать каждую семейную реликвию, каждый пуховый платок или же отдать последнее за спасительные краюшки хлеба. Весомая часть приходилась на круглолицых мужчин или женщин, мелькающих тут и там. Их ненавидели все. Это были бывшие мойщицы посуды в ресторанах, уборщицы и официантки столовых, кладовщики, одним словом, нынешняя буржуазия. На Сенном «голодном» рынке их часто выдавал надменный, но все же боязливый вид. Они ходили вдоль торговых площадок, аккуратно пряча целые буханки хлеба под пальто. Обменивать в открытую было опасно.
Способов «отжать кусок» побольше было с лихвой, про них знал каждый ленинградец, но не каждому выпадала такая «возможность». «Как омерзительны эти сытые, пышно-белые «талонщицы», вырезающие в столовых и магазинах карточные талоны у голодающих людей и ворующие у них хлеб и продукты, — записывает 20 сентября 1942 года в дневнике блокадница А.Г.Берман. — Это делается просто: «по ошибке» вырезают больше положенного, а голодный человек обнаруживает это только дома, когда никому уже ничего доказать нельзя».
Кладовщики и управхозы, в свою очередь, просто не боясь быть уличенными в краже, свободно проносили продукты через проходные, или же давали указания охране, кого сегодня обыскивать бы не стоило. Из дневника Елены Скрябиной: «Нежданно-негаданно появилась моя бывшая домработница Маруся. Пришла с караваем хлеба и объемистым кульком пшена. Марусю не узнать. Совсем не та босоногая неряха, какой я её знала. На ней беличий жакет, нарядное шелковое платье, дорогой пуховый платок. А ко всему этому — цветущий вид. Словно она приехала с курорта. Никак не похожа на обитательницу голодного, окруженного врагами города.
Спрашиваю: откуда все это? Оказывается, дело обстоит довольно просто. Она работает на продовольственном складе. Заведующий складом в неё влюблён. Когда уходящих с работы обыскивают, то Марусю осматривают только для вида, и она выносит под своей меховой кофточкой по несколько килограммов масла, кульки с крупой и рисом, консервы. Однажды, говорит, ей удалось даже протащить несколько кур. Всё это она приносит домой, а вечером начальник приходит к ней ужинать и развлекаться».
Те, кто вращался в «продовольственном бизнесе» не только удовлетворяли личные нужды, но и наживались на измученных блокадой горожанах. Цены на те немногие продукты, которые были в продаже, были неимоверно высоки и неоправданно завышены. Пару серёжек с благородными камнями на чёрном рынке можно было обменять на килограмм хлеба, старинный рояль стоил дороже - три кило буханок. Обмену подлежали и произведения искусства; цены назначались крупой, сахаром, маслом.
Тем не менее, спекулянты обитали не только в пределах площадей и рынков. Многие из них ходили по домам зажиточных горожан, обреченных на голодную смерть в окружении предметов роскоши. «Помню, как к нам пришли два спекулянта, — вспоминает Д.С. Лихачев. — Я лежал, дети тоже. В комнате было темно. Она освещалась электрическими батарейками с лампочками от карманного фонаря. Два молодых человека вошли и быстрой скороговоркой стали спрашивать: «Баккара, готовальни, фотоаппараты есть?» Спрашивали и ещё что-то. В конце концов, что-то у нас купили. Это было уже в феврале или марте. Они были страшны, как могильные черви. Мы ещё шевелились в нашем тёмном склепе, а они уже приготовились нас жрать».
Самый сложный год разделил людей на два фронта. Два фронта взаимно ненавидящих друг друга. Тот, кто пытался нажиться на горе остальных, быстро нашёл себе союзников среди себе подобных. Так сколачивались «кооперативы» по поиску антиквариата и продаже его за куски хлеба и мешки сахара.
Другие стоически ждали помощи, верили и старались быть «сытыми» верой в советских солдат, полагая, что недостающие крохи уходят на фронт, воюющим.
А на самом деле защитникам отечества полагалось всего на 200 грамм хлеба больше, на силы, на бой с врагом.