Приехал в маленький городок, опутанный бесконечными семейными историями. Владельца гостиницы звали Бартлей, он показал мне кафе напротив, где его прадедушка сделал прабабушке предложение.
— В мае 1915 года, за тем столиком. Присядь и увидишь черное пятно, его прожег мой прадед — табак выпал из трубки.
Потом вышли прогуляться, Бартлей кивнул на булыжник, тот вызывающе торчал из ровной каменной мостовой:
— На этом месте грохнулся на землю дед моей жены — сломал ногу. В 1948 году он открыл мясную лавку и на радостях перебрал вина. Кстати, та лавка через два поворота.
А потом прошли мимо дома из потемневшего дерева, Бартлей рассказал:
— Здесь живут хорошие люди. Мои предки ютились у них в конце 19-го века, когда наш дом затопило.
Семейные истории свисают в этом городке с каждого куста, сидят на заборах, оживленно галдят.
Мы пошли дальше, на тротуаре, приосанившись, сидела птица. Уверен, ее легенда тоже уходит глубоко в прошлое — наверняка, предки птицы щебетали на свадьбе праде
Приехал в маленький городок, опутанный бесконечными семейными историями. Владельца гостиницы звали Бартлей, он показал мне кафе напротив, где его прадедушка сделал прабабушке предложение.
— В мае 1915 года, за тем столиком. Присядь и увидишь черное пятно, его прожег мой прадед — табак выпал из трубки.
Потом вышли прогуляться, Бартлей кивнул на булыжник, тот вызывающе торчал из ровной каменной мостовой:
— На этом месте грохнулся на землю дед моей жены — сломал ногу. В 1948 году он открыл мясную лавку и на радостях перебрал вина. Кстати, та лавка через два поворота.
А потом прошли мимо дома из потемневшего дерева, Бартлей рассказал:
— Здесь живут хорошие люди. Мои предки ютились у них в конце 19-го века, когда наш дом затопило.
Семейные истории свисают в этом городке с каждого куста, сидят на заборах, оживленно галдят.
Мы пошли дальше, на тротуаре, приосанившись, сидела птица. Уверен, ее легенда тоже уходит глубоко в прошлое — наверняка, предки птицы щебетали на свадьбе прадеда Бартлея.
