«Если считать от начала раскопок, то «Гробница ныряльщика» была четвертой по счету гробницей, которая увидела свет. И для этих краев она оказалась самой потрясающей археологической находкой за много лет [...] На момент находки ничто не указывало на то, что она должна хоть как то отличаться от многих тысяч прочих гробниц, найденных за все времена вокруг Пестума...» - будет рассказывать о ней потом Марио Наполи, археолог, открывший «Гробницу ныряльщика» в июне 1968 года.
Тысячи других пестумских гробниц - одинаковые, без следа росписей - просто каменные блоки, плотно подогнанные один к одному. У этой же были тщательно заделаны все швы - неизвестный мастер хотел, чтобы вода и земля проникли в гробницу как можно позже. Внутри, кроме рассыпавшегося в прах скелета, нашли очень скромные погребальные предметы: всего одну вазу-лекиф с чернофигурной керамикой, два арибалла ( эти сосуды не для еды, а для масел, эдакая косметичка спортсмена) и, кажется, остатки лиры. Первая ваза и помогла датировать гробницу с большой точностью: 480-470 года до н.э.
Росписи на стенах - веселый симпозиум, дружеская элегантная вечеринка: из десятерых пирующих сразу двое держат в руках лиры.
На одной из боковых стен кто-то только набрал вина в кувшин и возвращается к веселью.
Напротив играют в коттаб - суть этой игры в том, чтобы выплеснуть остатки вина из чаши и точно попасть в цель. Софокл писал про коттаб, как про игру с легким эротическим подтекстом - в ней можно выиграть поцелуй у кого-то из присутствующих (играли и разнополыми компаниями) или коттаб мог стать гаданием по ромашке "если я попаду в цель, то он или она будет ко мне сегодня вечером благосклонна".
«Любовный зуд и шепот поцелуев -
Вот победителю в игре коттаба
Наградный приз: так объявляю я.»
Сосед по столу отвлекся от коттаба и наблюдает за эрастесом с эроменосом: один уже обхватил другого за шею. Вот один из гостей играет на двутрубом авлосе, сидящий сзади в экстазе закинул руку к голове, словно поет или декламирует что-то торжественно-эмоциональное.
Дальше радостно идет мальчишка, дудя в авлос, за ним шагает молодой эфеб с синей легкой накидкой, а завершает шествие бородатый педагог с палкой и кажется, что это идет метафора всей мужской жизни, от от подростка до зрелого мужа, идут все три состояния - вот ты подросток, вот юноша, вот - зрелый муж и наставник.
А вверху, над всей этой шумной и веселой вечеринкой (музыка, песни, смех, крики) одинокий пловец отталкивается от жизни и прыгает в смерть, аккуратно сложив руки и ноги, вытянувшись в струну - и летит в белой пустоте вот уже как две с половиной тысячи лет.