В детстве я очень любил поджидать почтальона. Проживание в частном доме имело то преимущество, что наш почтовый ящик был прикреплен вне дома на заборе и просматривался из окна, откуда я и наблюдал. Почтальон или почтовик, как я его называл в детстве, представлялся существом особенным, приносившим в наш медвежий угол вести из большого мира. Конечно, новости приносил и телевизор, но это было не совсем то. Телевизор показывал картинки и, тем самым, лишал возможности включить воображение и перевести печатное слово в яркие фантастические образы. С четырех лет я научился читать, и с тех пор фантазирование при чтении составляет одно из наивысших наслаждений моей жизни.
Не этот ли эффект фантазии включался при виде почтальона и чтении старых писем у жителей уцелевших поселений постапокалиптической Америки в известном романе Дэвида Брина? Нет, не этот. Для них почтальон определялся сухой униформой госслужащего (у нас они одеваются, как попало, и это замечательно) и являлся символом старого порядка, по которому так тосковало озверевшее за годы резни провинциальное мещанство. Почтовик моего детства нес сказку о большом мире и весточку от родных из тридевятого царства. Новости из газет, доставленных им, приносили дыхание будущего. Почтальон Дэвида Брина несет восстановление прошлого, того старого мира, который уже один раз погубил человечество.
Сейчас мы мало пишем бумажных писем. Нам легче позвонить или сбросить короткое сообщение. Почта в символическом значении связи между людьми посредством особенного человека, как ее представлял Брин, постепенно отмирает. Почтальон уже давно не почтовик. Но мечтающих о сохранении старого мира мещан меньше не стало. Они готовы принять любую нелепицу лишь бы жить, как привыкли. Придите к ним, предложите нечто новое – и вы будете осмеяны, а то и побиты. Но стоит только какому-нибудь бродяге нацепить форму, как найдется множество желающих ему поверить. Герой Брина оказался бескорыстным и добрым. В реальном мире все обстоит несколько иначе.