Баба Маша с тоской смотрела на придорожный пейзаж, пролетающий за окном жигулей. Когда-то васильковые глаза, к восьмому десятку лет выцветшие, выплаканные до бледно голубого, незабудкового цвета, были полны сдерживаемых слез.
Нелегко на старости лет сниматься с насиженного места, покидать родную станицу, где прожила всю свою жизнь. Но что поделать – старость не радость. Ходить она уже не могла, за хатой смотреть тоже, сестра умерла, своей семьи у Марии никогда не было, и родня, хоть какая-то, давно разъехалась по стране. Совсем одна осталась баба Маша, стакан воды некому принести. Вот и согласилась ехать жить к племяннику Мишке.
- Ой далеко ты меня везешь, Мишко! Дальше Москвы! На край света! Целый день едем, а еще половина пути, говоришь. Леса здесь, степей-то и нет. И холмы какие, и земля совсем другая, даже не черная. Что на такой рОстят?
- Не печалься баб Маш. Везде, чай, люди живут. Я ж вон, устроился. На заводе меня все знают и уважают, зарабатываю. По барахлу своему не горюй. Всю хату собой не вывезешь. А соседям – память о тебе, глядишь, свечку за здоровье поставят.
Мария всхлипнула и вцепилась костлявыми слабыми пальцами в один из узлов, что везла с собой, не захотела расставаться. Ведь кое-что из этих вещей еще в приданное себе вышивала, в войну уж как берегла, хоть и лихо было. Да не случилось личного счастья. Война проклятая всех женихов погубила.
«Как-то будет житься на чужбине? Мишка-то парень добрый всегда был, они его с вдОвой сестрой вдвоем поднимали. Ишь, какой плечистый красавец вымахал. Да, немолодой уже конечно, вон уже и сам вдовствует, жену схоронил. Я ему теперь заместо дитяти малого буду. Охохо... возись со мной, корми с ложечки, да на горшок сажай. Ай, беда быть старым да не ходячим, беда».
Старушка опять всхлипнула.
- Давай споем, тетушко, не кисни! – подмигнул Михаил в зеркало заднего вида и затянул сочным баритоном:
- Каким ты был, таким ты и остался…
- Казак лихой орел степной – дребезжащим голоском подхватила Мария, как встарь, на семейных посиделках.
«Зачем-зачем ты снова повстречался, зачем нарушил мой покой» – лилась привольная песня из приоткрытого окошка красных запыленных жигулей, мчащихся из южного жаркого края в сторону северо-западных рубежей тогда еще необъятной Родины.
* * *
Баба Маша вспомнила эту долгую дорогу на свое последнее место жительства и вздохнула. Погладила сухонькой ладошкой яркие цветы на нарядной скатерти . Ее лучшая работа. Сказочно-богатая по тем временам. Уж как гордилась ей, бывало хвасталась даже, прости Господи. Мишка уговорил постелить скатерку на столик возле кровати. «А сколько ты ее в сундуке держать будешь, тетушко? Любуйся, чувствуй себя как дома».
Он, на работе целый день. Вот покушать оставил. Заботится. А все равно не родная хата. Соседи со всех сторон, дом большой. Все слышно. Наверху топают, как коровы - девки живут. Машины под окном шумят. Не подремать днем. Нет, не дом. Но уж лучше с родным племянником и в заботе, чем в богодельне районной. Она снова взглянула на несостоявшееся приданное, цветочным ковром раскинувшееся на столе. На душе полегчало. Тихонечко, едва слышно затянула старую и любимую песню, которую в поле с подругами по молодости выводили:
Не для тебя цветут сады,
В долине роща расцветает -
Там соловей весну встречает
Он будет петь не для тебя.
* * *
Баба Маша, труженица, золотой души человек, прожила до 92 лет.
Еще почитать
Двое на трассе
Про Колю
Горе в облике человеческом