Он уже не помнил, сколько людей видел и как часто менялся для них. Кто-то предпочитал фруктовый, и он читал душистые стихи сладким-сладким голосом. Кто-то, наоборот, любил горький черный, и ему приходилось быть грубым, извиняясь про себя, и отталкивать близких. А они – да что ж за парадокс? – липли и липли, как мухи, честное слово. Некоторые любили зеленый. Чай же, едва услышав пожелание, поправлял очки на переносице и робко улыбался. Он так легко менял маски. Так хотел почувствовать себя любимым, нужным и, возможно, самым вкусным для кого-то.
Но только люди делали первый глоток или лишь слегка дотрагивались губами(на них, кстати, чай обижался – не доверяли) до его души, как сразу морщились и смешно, по-собачьи высовывали язык. Не играли и не шутили – злились, с грохотом ставили кружку на стол. Обжигающе горячий, он заставлял скрипеть зубами, реагируя на острые слова, и тяжело дышать, едва поспевая за широкими шагами. Целеустремленный и быстрый, проникающий глубоко внутрь, в саму суть, и согревающий сердце. Чай нашептывал теплые истории под пледом и обжигал горячим дыханием. Согревал замершие руки и оставлял неаккуратные ожоги. Но это настоящий он, спрятать тяжелый характер за яркими этикетками чайных пакетиков не удавалось. И такого его не любили.
Вода, часто из-под крана, успокаивала чай, остужала его пыл своим холодным разумом. На деле – тушила горячее сердце прозрачными слезами. Он был рассудительным с ней. Научился просчитывать ходы, научился пристально смотреть из-под отросшей челки, научился продумывать слова. Научился быть одним целым с водой. Потом понял – не научился, его заслуги нет вовсе. Она научила. А чай, что же, послушный ученик? И сам знает ответ: «всего лишь марионетка». Понял и не успел опомниться – выпили быстро и мимоходом, не думая, не существуя. Выпили не его совсем, что-то новое, неясное. Но то, что от него осталось, любили. А чай оставался чаем.
Пока не появилась сахар. Легкая и приторная, она и его делала сладким, смягчала горечь. В клетчатой рубашке и с кроваво-красной розой – бутон так медленно раскрывался! – чай шептал ей на ухо что-то слащавое и тянущее, как карамель. И она растворилась в нем сама, без просьб. Сахар так решила. Растворилась в океане огня чая незаметной пенкой у бортика стакана, словно русалочка. А он продолжил петь грустные песни под кипящий чайник и читать стихи прошлому себе. Настоящий он чаем не был. Слишком приторный. Не выпили, вылили в раковину – переборщили.
Он слышал, что молоко раскрывает настоящий вкус чая. Да, она так и делает, нагло улыбается и встряхивает белоснежными кудрями. Раздражает до пара, до слишком нагретой железной ложки. Открывает его душу и не спрашивает – заходи, бери, что хочешь. И ломай, ломай, ничего страшного. Чай кричит, размахивает руками – кипяток расплескивается по столу – и шипит самые последние слова. Снова резкий, снова уверенный, снова настоящий. Она раскрывает. И накрывает тоже. Чай себе не принадлежит больше, глаза режет сладковатый запах ее духов. Лишь одними губами произносит ругательства, ни звука, ни одного лишнего звука. Молоко победила. И проиграла, правда. Выпивают даже не его – ее, чай идет следом. Забывается.
Его заваривают снова. Белая кружка с забавным рисунком и отколовшейся ручкой становится домом. Слишком горячая – чай зол и хочется ему ничего. Хрупкие ладони не отпускают стакана, хоть их хозяйка и немного хмурится. «Теплее зато», - слышит чай и не верит. Но с интересом смотрит.
А первый глоток слишком большой. Он знает, как сильно жжет горло. И он настоящий снова. И не знает насколько. И думает, что, может, всегда?
Она пьет быстро. Это больно, чай знает. Не верит, как и обычно. Любит, вроде бы. Не боится - чайник снова кипит.
