Новый день в Инвернессе начался с завываниями ветра на самом рассвете, отсутствием солнца, которое так и не пробилось сквозь тучи, и снегом. Он таял, едва успев коснуться земли, но, наверняка, уже к полудню сможет заморозить некогда уютный город. Люди плотнее закрывали окна, ругаясь на плохую погоду. Те, кто побогаче, доставали из шкафов еще пару одеял. Они все надеялись на спасительную оставшуюся пару часов сна. Надеялись встать бодрыми и свежими. И только небольшая, почти незаметная фигурка, замотанная в порванную шаль, уже ни на что не надеялась.
Ее день начинался с рассветом. Впрочем, бывало, с ним же и заканчивался.
Майрет устало прислонилась к стене дома, благо хозяева вставать даже не думали, и в ее распоряжение был весь двор. Они слыли людьми далеко не бедными, и карманы девушки уже были набиты пряниками и – какая удача! – куском вяленого мяса. Совесть ее уже не мучила, может, ее уже и не было.
Зато была цель, мечта. Заветная, оттого и недосягаемая почти. Но Майрет всегда была немного мечтательницей, так что простим ее сейчас.
Снег начал идти с удвоенной силой, и девушке пришлось начать двигаться. В пальто, которое было великовато ей на пару размеров, и в держащихся на честном слове ботинках идти было сложно. Зато там, через несколько улиц, ее ждал он.
Он не был ей другом, возлюбленным и братом не был тоже, но уже почти стал целой жизнью. Его звали Клаус, а фамилию Майрет так и не услышала – новый приступ кашля помешал. У самой девушки фамилии не было, всю сознательную жизнь она провела в детдоме. Майрет совсем не расстроилась, когда в восемнадцать ей пришлось покинуть его стены. Начиналась взрослая, еще полная надежд жизнь, которая манила девушку, обещала подарить что-то новое. И не соврала, Майрет сразу же нашла Клауса, близко, в одном из переулков. Отпустить сил не нашла.
Клаус приехал из Германии еще давно, со старшим братом. Брат пропал, не смог смотреть, как единственный родственник умирает от болезни, раскаивался за невозможность помочь. Тогда мальчика вырастила добрая старушка, но и ее век был недолгим, а сыновья бабушки сразу же выкинули его на улицу. Но немец, стоит отдать ему должное, даже не растерял свое специфическое чувство юмора и некий оптимизм, который, наверное, присущ всем людям, которым уже двадцать два, и они тяжело больны. Майрет его за это дико не любила, но неизменно выдавала легкую усмешку в ответ на очередную шутку. А после следовал кашель, кровь, и смеяться, как и жить, больше не хотелось.
До его дома – почти развалившегося, слегка накрененного, но теплого – девушка все же добежала, пару раз поскользнулась, и теперь ее колени и ладошки были красными. Но увидев Клауса, лениво развалившегося на обшарпанном диване, успела про все забыть и даже слегка позавидовать. Она заплатила за дом сама, благо, человек понимал, что больше его никто не купит, а у немца появилась возможность спать не на промерзлой земле. Сама Майрет спала где придется, но в доме никогда не оставалась. Осознание болезни Клауса слишком сильно отпечатывалось где-то глубоко в душе, чтобы оставаться с ним на всю ночь.
- Привет, красавица! – немец заметил девушку и улыбнулся ей, торопливо вытирая кровь на уголках пересохших губ. – Замерзла, да? Не волнуйся, говорят, апрель будет теплым.
Майрет покивала, выкладывая на столик пряники и мясо. Она не верила Клаусу. Волосы грязные, одежда порванная, когда-то миловидное личико в синяках и почти заживших царапинах – где он красавицу углядел? Да и вся ее жизнь уже давно сплошная ложь, правде негде появиться.
Девушка врала продавцам на рынке, чтобы те пожалели и дали хоть немного еды, унижалась перед ними. Стыдливо прятала глаза от добрых дам, приютивших ее на ночь, пряча в карманах украденные со стола овощи и фрукты. Наплевав на принципы, отчаянно обещала временным начальникам не тронуть ни одного лишнего мешка с пшеном, но на работе все равно долго не держалась, ведь соблазн накормить Клауса чуть больше был слишком велик.
Многие знали и жалели ее, кто-то же ненавидел за неоправданное доверие, но больше никто и никогда не пытался помочь. Всегда хмурая девочка, неизменно приходившая в давно заброшенный дом, ночующая у стен кирпичных домов, хватавшаяся даже за самую грязную работу, пугала их. Или, возможно, они ощущали ложь, которая уже впиталась в Майрет, вместе с кровью бежала по венам.
Но ей было все равно. Главное лишь то, что когда-нибудь она сможет увезти Клауса в родную Германию, в больницу. И плевать на сердце, предательски ноющее всякий раз, когда девушка набивает найденные пакеты украденной с ярмарок едой.
Так что, ложь это, апрель тоже будет холодным.
