Оригинал текста тут.
Он появился в моей жизни – смешливый, улыбчивый, обросший, с курчавой бородкой художника. Где бы он ни появлялся, люди тянулись к нему – к огоньку в глазах, к неожиданно глубоким мыслям, казавшимся на первый взгляд праздными замечаниями, к доброте и мягкости в его голосе.
Я до сих пор не знаю, почему он выбрал именно меня – женщины были от него без ума, слушали с распахнутым ртом всё, что он говорил, через полчаса беззаботно выпуская это из прелестных головок.
Когда мы познакомились, я сидела за дальним столиком в кафе, заткнув уши наушниками и читая книгу, а он вдохновенно вещал кучке народу вокруг, сидя у барной стойки. Я мельком взглянула на него и ещё, помню, удивилась. С худыми руками, торчащими из рукавов белой просторной футболки, нечёсаными волосами и вечной улыбкой он походил на типичного студента истфака, а такие обычно ничего интересного не говорят. Я допила свой кофе, поставила чашку на стол и уже было заложила книжку, собираясь уйти, как передо мной мелькнуло белое пятно – и вот он уже сидит напротив, улыбаясь мне. Он терпеливо подождал, пока я вытащу наушник, и спросил:
– Ты куда-то торопишься? У меня есть ужасно интересная идея.
Я слушала его, внимательно изучая мягкие черты лица и тёмно-синие глаза – я умею и люблю слушать, а идея и впрямь оказалась интересной. Дослушав, я подозвала официантку, попросила ещё один кофе и спросила напрямик:
– Ты рассказываешь всё это, чтобы затащить меня в постель, да?
Он рассмеялся.
– Мне безумно нравится твоя прямота, но нет, этого нет в моих планах на вечер. Я пойду на тусовку в антикафе – меня позвали туда мои новые друзья, им понравилось, как я рассказываю о структуре морали. Ты пойдёшь со мной?
Мой вечер был свободен, и я пошла.
Лишь потом я поняла, сколько их вокруг него, этих новых друзей – они появлялись отовсюду, раз за нами увязалась стайка людей, просто заслышав на улице его восторженное громогласное вещание. Он приходил в их жизнь, говорил им что-то, что, как ни странно, нередко им помогало, а потом мягко и деликатно исчезал снова.
Как ни странно, из моей жизни он уходить не торопился – вечно таскал меня с собой повсюду, а когда мне было совсем невмоготу, мы оставались дома. Может, дело было в том, что я не испытывала к нему ни обожания, ни трепета. Я чертовски привязалась, это да, и с ним мне было невероятно интересно, но его приёмчики – я их видела насквозь.
– Это всё потому, Машка, что мы с тобой очень похожи, – заметил он как-то раз и легонько щёлкнул меня пальцем по носу. – Ты вся такая спокойная снаружи, безразличная и чёрствая, а на деле в тебе кипящий вулкан. Я вот та ещё сволочь, но мы оба показываем людям то, что они хотят в нас видеть. Только с тобой я могу быть самим собой, и ты от этого, пожалуй, только выигрываешь.
Он не раз и не два приходил домой нагруженный пакетами с едой, в новых – неизменно белых – шмотках, и я ни разу не помню, чтобы он когда-либо платил за себя. Ни работы, ни учёбы у него не было, а когда его спрашивали, как он выживает, он улыбался и отвечал просто, что он – как полевой цветок: не трудится, но растёт. Никто ничего о нём не знал, а я, бывшая ближе всех, просто не задавала вопросов. Он легко отшучивался, ещё легче лгал, и мне не всегда было просто отличить ложь от правды даже в наших с ним разговорах. Лишь раз, я уверена, он сказал правду, случайно упомянув о своём отчиме. Я, заинтересовавшись, спросила – а где же его отец?
– Я никогда не знал о нём, – нахмурившись, ответил он. – Когда я родился, мама уже была с отчимом.
Больше я не затрагивала эту тему, и мы продолжали идти дальше вместе. Со всех сторон к нам стекались люди, кошки и бездомные, а он смеялся и лгал, лгал и смеялся.
По весне я слегка приболела, прохваченная апрельским ветром, и он, пускай и проводя возле меня большую часть времени, начал ходить на свои тусовки один. Всё чаще он возвращался раздражённый и усталый, ложился рядом, уткнувшись лбом в мои колени, и жаловался на то, что возле него постоянно одни и те же люди.
– Я устал, Мари, – говорил он, чуть подёргиваясь, когда я в лёгком приятном полубреду от жара перебирала его спутанные ветром волосы, – мне нужно разнообразие. Эти ребята крепко вцепились в меня и хотят меня заполучить на веки вечные, словно я – их вещь, книжка с мудрыми изречениями на каждый случай жизни. Они не желают отпускать меня, и я удивляюсь, как это они вообще ещё не нагрянули под твои двери и не начали требовать выдать меня, и тогда они не причинят тебе зла.
Раз он пришёл под хмельком – обычно он не пил в компаниях, и я удивилась, но виду не подала. Он был мрачен и хмур, каким я его давно не видала, и я разогрела ему ужин, а сама легла спать – в голове была звенящая пустота от таблеток. Толком он так и не поел, ходил туда-сюда по кухоньке в моей маленькой студии – тихо, чтобы меня не разбудить. Скрипнул диван рядом со мной, и он лёг сзади и обнял меня неожиданно крепко, как не обнимал никогда.
На следующий день он и пропал.
Ещё через сутки я стояла возле панорамного окна, покашливая в трубку и поджимая пальцы на босых ногах от холодного пола, и допытывала Петю, одного из этих его ребят, что с ним случилось и куда его девали. Петя долго мялся, а потом нехотя сознался, что и сам толком не знает. Вроде бы его замели за какие-то махинации, но никто ничего не говорит.
Прошла ещё пара дней. Пошатываясь после болезни, но уже почти выздоравливающая, я стояла в болтавшемся на мне мешком пальто на улице и ждала. Петя что-то хотел мне сказать, но настаивал на личной встрече. К себе я вести его не хотела, ясно как день.
Он подошёл ко мне – скользкий темноволосый тип, сразу мне не понравился. Взял мои руки в свои мокренькие ладошки, вздыхал и томил душу, а потом промямлил, что его не просто замели, а отметелили и бросили в камеру, да так отметелили, что больше он в себя уже не приходил. Что-то про внутричерепное кровоизлияние, многочисленные переломы – он смешался и покраснел, а я кивнула, ответила, что знаю, как это бывает, и двинула домой. Не хватало ещё простыть снова.
Дома меня ждала пустая комната, корзина для белья, полная нестираных белых футболок, звенящая тишина и горстка антибиотиков. Я закинула таблетки в рот, прожевала, не чувствуя горечи, и упала спать. Мне снилось голое, выжженное солнцем поле, поливаемое дождём, словно моя чёртова душа. Мне ни в коем случае не следовало так привязываться.
Я проснулась от острого ощущения, что за мной следят.
Не открывая глаз – в моей усталой, больной голове даже шорох ресниц звучал бы сходящей лавиной, – я прислушалась. Тихое-тихое шуршание ткани, поднимающейся и опускающейся над вбирающей кислород диафрагмой. Звук замер, будто человек понял, что я проснулась. Я лежала, не шевелясь, не шевелился и он.
И затем я услышала голос – голос, который больше и не надеялась услышать:
– Ты можешь мной гордиться, Мари. Я величайший лжец из всех, кого ты знаешь.
Я медленно обернулась, как в трансе, лишь для того, чтобы он схватил меня, обнял, зарываясь лицом в мои волосы и щекоча курчавой бородкой. Я подняла руки, сосредоточенно ощупала его череп на предмет повреждений, проверила пульс. Это казалось сном, продолжающимся лихорадочным бредом.
– Да не спишь ты, не спишь, – он улыбался своей вечной улыбочкой, которая самого строгого судью заставила бы прослезиться, отпустить его и предложить ключи от своей квартиры. Как я вообще могла поверить в то, что его закрыли? – Я инсценировал свою смерть, Мари. Ты даже не представляешь, как это волнует.
Он опустился передо мной на колени, глядя на меня сияющими глазами.
– Я собираюсь свалить из этого прогнившего города, от этой компании ублюдков. Один из них и вправду пошёл стучать на меня ментам – представляешь? Хорошо хоть, он оказался редкостным придурком, меня даже не задержали. Ты поедешь со мной?
Я поднялась с кровати, накинула пальто на ночную сорочку, сунула в карман кредитку, паспорт и зубную щётку. Он расхохотался и подхватил меня на руки.
– Мы чертовски похожи, дорогая. Один в один. Пойдём, пойдём скорее, пока сюда не нагрянула моя чёртова свита. – Он потащил меня за руку к выходу. – Полетели. Куда бы ты хотела, кстати?
– Может, в Иерусалим? – предложила я.
– Можно и в Иерусалим, – в его глазах сверкнули озорные искорки. – Две тысячи лет там не был.