Дорогостоящая способность производить искусство воспроизводима за счет непрерывно раскручивающейся спирали тех, кто может производить бесценные творческие штуки ( эволюционно, наверное, бесполезное), — и тех, кто может понять и оценить, потому что это тоже отдельное качество; и оба этих сообщества непрерывно друг друга воодушевляют. Мне нравится мысль, что именно их потомки будут обладать (sic) способностями и к первому, и ко второму; а как же бедные злые (остальные) люди, непонятно.
Когда-то глубоко поразило, как устроена система образования в буддистских монастырях. Мальчики с 7 лет начинают учить наизусть огромные массивы текстов, а в 17 сдают один из первых экзаменов , где показывают умение приводить наизусть верные аргументы в споре из выученного и оперировать логически каноническими аргументами в дискуссии. Лучшие могут поступить на следующий уровень, где изучаются уже сами учения, философия и методология, специальные знания. Скажем, еще 7 лет. Далее снова дискуссия-спор, и снова лучшие могут заняться уже совсем специальными дисциплинами вроде астрологии или тибетской медицины, пусть еще на пять лет. Снова экзамен, и только тут лучшие из тех, кто демонстрировал незаурядную память, логику, риторику, искусство спора и доказательности, умение видеть главное за малым, любовь к учебе и тра-ля-ля, могут поступить на следующий уровень, если обладают еще и незаурядным воображением.
Жалко, если они не оставляют потомства, всегда думала я.
Вчера столкнулась, перебегая меж корпусами на работе, с человеком в майке.
–Я морж! – гордо сказал он, – и просто игнорирую холод, ведь всё же внутри, правда? (Минус 10, ветер завыыыывает.)
Я сразу вспомнила туммо, внутренний огонь, технику медитативного сосредоточения, которую практикуют тибетские монахи во время своего обучения.
Если ты умеешь по-настоящему концентрироваться, просто отсекая все ненужное, уходить внутрь себя, то мороз минус двадцать ты и не заметишь.
Если ты настоящий йогин, поступи так: при минус двадцати обнаженным закутайся в мокрую простыню, выйди за ворота своего монастыря в Лхасе, игнорируй и ветер, и холод, и звезды. Сосредочься, да по-настоящему!
Надо представить, что у тебя внутри, на 5-7 см выше пупка, горит огонек. Почувствуй это тепло, вообрази, хорошо, всерьез вообрази. Пусть огонь разгорается все пуще, поднимается все выше, горит жарко. Скоро тебе станет уух, тепло: истинные адепты умеют нагревать свое тело до 39 градусов, и пыша жаром, высушивать на себе простыню или, легши ничком в сугроб, растопить какое-то количество снега. Огонь горит жарко!
Когда мне бывает холодно, я пытаюсь проделывать такую штуку, и конечно, хотя мне далеко до их воображения, чтобы можно было вообразить себя в мандале или на седьмом небе Тушита, маленький огонь я разжечь умею.
Эта история рассказана не в связи с грядущим отключением отопления.
Я и так-то из миража, из воображения, когда поход в магазин превращается в приключение с тополями и разговором с бордюрчиком; нет, покупаешь то, что надо, и сдачу берешь – но впечатления мои другие, чем, скажем, у идущего рядом. Меня спрашивали, не раз – в институте: не из Праги ли я, не из Парижа, откуда может быть человек с таким именем и фамилией; теперь – не из Питера ли я. Что-то я ниоткуда.
О город моей памяти, где и виноград, и платан, и известняковый камень, рыхлый, белый, когда можно долго рассматривать ракушечки на стене дома, и все подлинное – и орех, и шарики платанов, и колючки каштанов. Иногда как приснится! узнаешь даже дорожки парков – по свету, по направлению солнца. крыши домов и перекрестки. Черт, лопни моя селезенка, даже тот самый памятный каскад фонтанов, откуда я вытащила свою рыбу.
Нет, у меня в этом моем нынешнем городе тоже есть любимые кусочки, к которым я по ниточкам привязалась. И Питер, да. Хорошо гулять вечерами маршрутами, где любишь окно, льва, дверку, поворот двора. И внутри горит огонь воображения.