Абсолютно неземная красота домов и садов с магнолиями, лимонами, орешником и мандариновыми деревьями, свободно фланирующими в поисках свежей поросли коровами, буйволами и свиньями с ярмом на головах заставляет остаться здесь, жить пусть бедно, но вольно…
Материал опубликован на портале "Частный корреспондент".
«Так далеко мало кто забирается», — заявляет таксист Сергей, курсирующий от аэропорта Адлера до российско-абхазской границы в Псоу и обратно. «Пока отели Гагр и Пицунды не забьются под завязку, туристы и в Сухум не поедут», — объясняет уроженец абхазского курорта Новый Афон, узнав, что я еду в один из дальних районов — Очамчирский, откуда до Грузии рукой подать. «Боятся?» — спрашиваю. «Не знаю, наверное», — пожимает плечами водитель.
Что-то невидимое, вероятно моя стальная аура, вдруг заставляет его оправдываться: «Работы там нет, вот и переехал в Сочи, и многие переехали: кто сюда, кто в Грецию, а кто и в Голландию».
Меньше всего я связываю поездку в глубину Абхазии с риском для жизни: ни абхазско-грузинская война 25-летней давности, следы которой до сих пор не заметены, ни осетина-грузинский конфликт 2008 года не внушают опасения, что подобное повторится. По крайней мере в скором времени.
«До войны мы жили как на весах — в постоянной нестабильности. А теперь, несмотря на разруху, всё стало намного спокойнее», — говорит седоусый шофер Сосо Пепе, коренной очамчирец, работающий по ту сторону границы.
Разруха — ключевой пейзаж современной Абхазии: тут и там разбитые дома, прогалины-окна нежилых многоэтажек, почерневшие от пожаров административные здания — последние сегодня принято консервировать, превращать в памятники, которые лучше, чем нарочно придуманные, свидетельствуют о трагическом прошлом. Вдоль дороги — предвыборные плакаты с единственно актуальным здесь слоганом: «Восстановимся!»
Мысленно считаешь и не можешь посчитать, какие деньги нужно вбухать, чтобы вернуть первоначальный вид хотя бы половине покалеченных строений. Вспоминаешь оперативно собранный Грозный, но вывод неутешителен: Чечня хоть и похожий, но абсолютно не тот пример.
Когда едешь три часа вдоль побережья в белом Mersedes Sprinter, похожем на «газель» (по моим наблюдениям, «газели» и «мерседесы» здесь вообще самые ходовые автомобили), и слушаешь болтовню Сосо, понимаешь главную мировоззренческую особенность не так давно признанной страны — неприязнь к Грузии уживается в абхазах с невероятной лояльностью России, но не Путину, а воинственные настроения сменяются исключительным миролюбием.
Показывая через окно ухоженные сады орешника, купленного одной из крупных российских кондитерских фабрик (фундук и мандарины — своего рода экспортное золото), Сосо признается: абхазы — крайне ленивый народ. «Абхазский охотник ляжет под деревом и выстрелит в утку, если она полетит над его головой. Грузины на свою беду научили нас воевать», — заключает он. И в короткой фразе слышится и горечь, и тоска, и страсть — всё сразу и ничего по отдельности.
По тому, как местное мужское население привержено милитаристскому стилю, примерно понимаешь, какой радикальный переворот в умах и сердцах скотоводов и виноделов, привыкших к скуке в райском климате, совершила война. На побережье Очамчиры я встречаю мужчину лет сорока, который совершает физкультурную пробежку в камуфляжных штанах, свитере с погонами и неудобных для такого рода марш-броска армейских ботинках. А в местном кафе мне пожелает приятного завтрака компания парней — каждый немного старше тридацти. Они приедут в темно-зеленых «жигулях», неизменном камуфляже и очках а-ля Рокки-Сталлоне, закажут мамалыгу (кукурузную кашу, которую абхазы могут есть двойными порциями вне зависимости от времени суток), сядут за столик и, раскритиковав кондиционеры в гостинице напротив, бросят несколько фраз на английском, из которых я расслышу только слово «дайэкто».
После осетино-грузинского конфликта в августе 2008-го военное присутствие российских войск на этом благословенном куске земли, окруженном с одной стороны снежными горами с трехтысячными верхушками, а с другой — бирюзовым морем, горизонталь которого размывает небо и границы будто бы нет, стало повсеместным. На море днем и ночью дежурят военные сторожевые корабли, которых даже больше, чем траулеров, а в отдельных селах в непосредственной близости с Грузией базируются группы наших миротворцев.
Судя по тому, как Сосо отзывается о наблюдателях из ООН, следует, что они занимают второе место после грузин в рейтинге врагов. «Они приезжают на белых джипах, фотографируют жителей и дома. Попробуй подступись — стекла бронированные», — не скрывает ухмылки водитель. Такое отношение он объясняет тем, что наблюдатели, по его словам, закрывали глаза на усиление вооружения с грузинской стороны на границе с Абхазией в прошлом году. «Нам пришлось везти их в горы и тыкать носом, когда они увидели всё сами, они испугались — загрузились в джипы и чухнули к себе».
Против меня фотоаппарат сработал дважды. Первый раз — в Очамчире, когда я снимала одно из зданий, похожее на административное, на его фоне мирно щипали траву рыжие коровы; ко мне подошли два парня в черных куртках, в которых здесь ходят повсеместно и мужчины, и женщины, и дети (средиземноморские народы отчего-то не жалуют белое, несмотря на палящее солнце), представились службой безопасности и попросили документы.
Полистав мой загранпаспорт, предупредили: «Это в целях вашей же безопасности. Сезон начался — мало ли чего», потом уточнили, не журналист ли я («Нет, просто отдыхаю»), и отпустили гулять по малолюдным улицам районного центра.
Спустя несколько часов в кафе «Эдельвейс» молодой милиционер с седыми волосами, вместо того чтобы устроить проверку документов, вдруг живо интересуется только одним — не хочу ли я купить дом. Кажется, дай ему еще минуту общения, и он бы сосватал мне пару-другую выгодных вариантов.
С момента признания республики Россией (Никарагуа, Южной Осетией и другими непризнанными государствами) недвижимость Абхазии резко поднялась в цене, но всё равно осталась дешевой по российским меркам. Сосо Пепе говорит, что запущенные или недостроенные из-за войны гостиницы покупают бизнесмены из Питера и Нижнего Новгорода, но, похоже, реконструкция затянется еще на несколько лет — кризис подтянул пояса. За три дня жизни в Очамчире я не заметила среди жителей ни одного русского, в то же время Сосо утверждает — «северяне» из Челябинска, Магнитогорска, Новгорода и других городов охотно приобретают местные дома и участки, а несколько семей уже переселилась сюда на постоянное жительство.
«Сегодня дом с небольшим куском земли в Очамчире обойдется в среднем от 800 тыс. до 1,5 млн рублей в зависимости от близости к побережью и состояния дома», — говорит Пепе. Каменные двухэтажки с лестницами, арками и колоннами, построенные в колониальном стиле, — такие могли делать разве что греки — как разные братья одной матери. В одном случае достаточно косметического ремонта, новых окон и дверей, в другом очевидно, что латанием крыши не ограничиться и ремонт нагорит на ту же цену, что покупка.
Хотя какая-то абсолютно неземная красота домов и садов с магнолиями, лимонами, орешником и мандариновыми деревьями, свободно фланирующими в поисках свежей поросли коровами, буйволами и свиньями с ярмом на головах, чтобы не дай бог не забраться в огород и не поесть всё, что не прикручено, заставляет забыть всё ранее виденное и остаться здесь, выращивать виноград, делать вино и чачу, печь хачапур и жить пусть бедно, но вольно, — вот он, дауншифтинг, берет свое.
Но когда «бедность» — ключевое слово, а из реально оплачиваемой работы только строительство для тех же питерцев и нижегородцев (правда, надо отдать должное, благодаря им по меньшей мере 150 взрослых очамчирских мужчин оказались заняты при поголовном отсутствии заработка), то тут даже дауншифтинг со свободой совести отдыхает.
Женщины чаще всего работают в кафе и магазинах, которых немного, работают «вахтовым методом» — по месяцу, неделе или паре дней, пока на смену не заступит другая хранительница абхазского очага. Такой вариант, видимо, помогает держаться на плаву многим семьям.
Абхазы — истовые православные. Это открытие я сделала наутро после Вербного воскресенья, когда весь персонал гостиницы — от администратора до поварихи — поинтересовался, не ходила ли я накануне в местную церковь. «Обязательно сходите», — напутствовали они, к хору голосов присоединился переквалифицировавшийся в гида водитель. «Я свожу вас», — сказал он. Атеистические отговорки здесь явно не прокатили бы, и мы едем.
По дороге Сосо подбирает изъеденную морщинами абхазку, которая с трудом волочит ноги, — на вид ей между 80 и 100 — идеальный климат плодит долгожителей. Оказалось, бабушка вовсе не в церковь держит свой путь. «Печь надо побелить, вот и пошла за известкой», — объясняет она свой экстремальный поступок — два километра туда, два обратно под солнцепеком.
Сосо сразу набрасывается на женщину, которая в матери ему годится: «Соседей не могла попросить, чтобы подвезли? Они что, обижают тебя?» — «Нет, не обижают. Сосед уехал, дай, думаю, схожу, пока его нет», — говорит она. А сосед у старушки непростой человек — глава районной администрации, раз в месяц возит ее за пенсией, предлагает и другую помощь, но ей неловко нагружать его своими проблемами, быть зависимой. Похоже, быть зависимым в независимой Абхазии никто не хочет, даже те, кому от самостоятельности одни убытки.
Служащие церкви — два бородача, занятые ландшафтными работами, — еще у калитки предупреждают: с фотоаппаратом лучше не входить: «Сфотографировали как-то у нас икону, так она заплакала, с тех пор батюшка гневится, когда видит технику, может и разбить». Злить духовное лицо, по велению которого вся земля во дворе утыкана табличками «Рвать цветы с клумб запрещено! Грех!», нет желания, кроме того, фотоаппарат дороже, и я возвращаюсь к машине, но без подарка не остаюсь — нахожу на дороге грузинскую монету 93-го года с оленем на решке.
«Это такая традиция — разбрасывать деньги в Вербное воскресенье», — пояснит позже мою неожиданную находку Сосо. Помимо грузинской монеты номиналом 20 тэтри, я найду две российские десятирублевые купюры и две монеты по рублю — собственных денег у абхазов нет, если не считать нововведенный в 2008-м апсар — памятную монету из золота и серебра.
В последний день моего пребывания в Очамчире вырубают свет. «Как, дома нет свечей? Сейчас куплю, привезу и тебе, и тете!.. Говорят, авария, во всей Абхазии нет энергии...» — несется от уха к уху, от мобильника к мобильнику. Мне выдают свечу и пятилитровую бутыль, чтобы было куда набрать ледяной воды из артезианского источника. «Извините, хачапур не получится, — с расстроенным видом предупреждают сотрудницы кафе при гостинице, а затем с воодушевлением шепчут: — А давайте мы вам вареников с сыром наварим?» «Это уже не Абхазия, а Украина какая-то», — думаю про себя и киваю, мол, в чрезвычайной обстановке согласна на всё.
Электричество восстанавливают в тот момент, когда я выхожу из номера. Начинает болтать на турецком телевизор, оживает всё вокруг, и где-то наверняка тихонько пышет нежный хачапур.
Автор: Александра Анохина, "Частный корреспондент".