РУЖЬЯ, МИКРОБЫ И СТАЛИН
Гуманитарное знание в отечественной научной школе — на птичьих правах нелюбимого приемыша. Его кидает из крайности в крайность согласно линии партии, заведенной в очередной приемной семье, где оно выполняет роль временной обслуги. Отсюда и проблемы с тематическим научпопом – там, где другие науки ведут отсчет от Якова Перельмана или хотя бы от Александра Маркова, просветительский соцполит все никак не подымет голову выше авторской агитки.
Такова и «Несовременная страна» Владислава Иноземцева. Видный отечественный экономист, социолог, политический деятель – список регалий у автора весьма внушительный – берет на себя почти сизифову смелость ответить сразу на оба сакраментальных вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?». Однако читателю в итоге остается лишь следить за нарастанием авторского чувства вины за страну, где только что лаптем щи не хлебают – зрелище, достойное сеанса психотерапевта, но никак не научно-популярного обзора от доктора наук.
Научно-популярный жанр, в отличие от серьезного исследования, предполагает некоторое обобщающее скругление деталей. Иноземцев пользуется этим приемом безо всякой меры – и вот уже «по числу уничтоженных произведений искусства, книг и документов нам нет равных в мире», а присказка «Царь хороший – бояре плохие», как выясняется, не могла появиться нигде, кроме России. Даже злосчастную гипотезу Сепира-Уорфа о влиянии языка на мышление Иноземцев не брезгует ввести аргументом безнадежной политической отсталости российского государства:
«Финское tila констатирует пространственную определенность того или иного общества, т. е. трактует о территории — как и китайское сочетающее отсылки к императорскому роду и границе, или, если быть более точным, к стене, отделяющей владения императора от внешнего мира. В России же даже на столь обыденном уровне, как языковой, изначально искоренены любые сомнения в совершенно особой роли власти в истории и жизни общества»
Поразительная языковая щепетильность для автора, который не брезгует противопоставить черно-белой картине мира свои «пятьдесят оттенков серого». Не брезгует Иноземцев и такими округлениями, как «правительство ответственно за большее число жертв среди собственного населения, чем любые внешние войны и катаклизмы». Да что там говорить, «самодержавие рухнуло, и на короткие мгновения Россия стала одной из самых современных стран, чтобы через несколько месяцев «опомниться» и вернуться в привычную для нее тоталитарную и внеправовую «колею», – однако, не хочу брать на душу книжного рецензента грех вступления в полемику с автором. Тем не менее, вопросы к иноземцевской фактуре и уж тем более, риторике, возникают даже у Ивана Давыдова, которого странно было бы заподозрить в идеологической конфронтации с автором.
Книга Иноземцева вообще оставляет читателя в странном недоумении — со всеми ее неловкими реверансами в сторону "объективных причин" текущего положения России. Да, несовременная у нас страна. Да, множество вопросов к принципам устройства и управления. Но почему же к последним страницам текста не остается никаких других желаний кроме как рвать на груди рубаху, громогласно обозначая себя частью такой несовременной, такой несовершенной, такой нетонкой и неироничной России? Авторское чувство вины, безусловно, способно породить среди аудитории стыд. Но стыд, пожалуй, только испанский. Разве что финский.