Как после крестьянской реформы 1861 года Николай Верещагин превратил бедный вологодский край в цветущую провинцию, экспортировавшую на европейские рынки русский сыр и вологодское масло.
Отъезжаешь от Москвы на сто километров, а по краям трассы не то что приличного стада — коровенки-то не увидишь; проезжаешь еще сто — и тот же пейзаж: бывшие колхозные поля заросли лесом — ни жита, ни льна. Бывшие крестьяне по обочинам торгуют плюшевыми медведями да подосиновиками. Но ведь память — штука упрямая. Помнятся еще и тучные стада на зеленых пастбищах, и желтые волны созревающего хлеба, и синий лен — до самого горизонта. Как же это исчезло-то все? Как порушилось? Так и втягиваешься в безнадежный разговор, во что обошлась нам перестройка, да что делать, да кто виноват.
Текст: Василий Голованов, фото предоставил М.Золотарев
Разговор этот продолжили мы с тверским краеведом Владимиром Николаевичем Глуховым в его деревенском доме в Видогощах. Дождик накрапывал, стучал по крыше. А Владимир Николаевич, разложив на столе книги, документы и архивные выписки, будто сказку рассказывал: как после крестьянской реформы 1861 года этот бедный северный край постепенно превратился в цветущую провинцию, связанную торговыми отношениями не то что с Петербургом и Москвой, но и с Европой. Отсюда пошел на европейские рынки русский сыр, отсюда экспортировалось в Англию вологодское масло. А связано все это превращение с именем одного только человека — Николая Васильевича Верещагина.
НЕИЗВЕСТНЫЙ ВЕРЕЩАГИН
Николай Верещагин происходил из провинциальной дворянской фамилии, владеющей домом в Череповце да имением Пертовка в бывшей Новгородской губернии. Всего братьев было шестеро, из которых наибольшую известность снискал Василий Верещагин — знаменитый художник-баталист. Один из братьев, Александр, дослужился до генерала, другой, Алексей, стал революционером, Сергей Васильевич погиб, отправившись добровольцем на Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, Михаил посвятил себя усадебному хозяйству, а вот старшему из всех, Николаю Васильевичу, судьба определила особое поприще: он стал основоположником целой отрасли — молочной. Может быть, это и пресновато звучит, однако, уверяю вас, это — история, достойная романа.
В 1850 году отец определил Николая и Василия в Морской кадетский корпус. Николай его окончил, был произведен в мичманы, потом в лейтенанты, получил медаль за боевые действия во время Крымской войны в Финском заливе, где англо-французский флот безуспешно осаждал Кронштадт и Свеаборг. Короче, служба шла своим чередом. Но тут умер император Николай I, и вплотную подступила эпоха великих перемен. В 1856 году Николай Верещагин, не оставляя службу, поступил на естественный факультет Санкт-Петербургского университета, словно предчувствовал, что военным моряком ему не бывать. Крестьянская реформа действительно изменила его судьбу. Освобождение крестьян затронуло ведь не только помещиков и крепостных — все общество было потрясено до основания. Многие офицеры уходили со службы, открывали книжные лавки, шли в статскую службу в министерства или в земства проводить намеченные преобразования. Не миновал службы в земстве и Николай Васильевич, на протяжении трех лет бывший помощником мирового посредника Череповецкого уезда. Мировой посредник в 1861–1864 годах был важной фигурой: крестьяне были освобождены без земли, и, естественно, между ними и бывшими хозяевами то и дело возникали споры, которые приходилось улаживать. Но Верещагина больше волновало другое: безземельные крестьяне, не имеющие, как правило, капитала, чтобы начать собственное дело, были брошены на произвол судьбы. Как улучшить их положение? Единственный капитал, которым обладают крестьяне, это скот. Пара лошадей да пара коров... Творог, топленое и соленое масло, которое почти даром отдавали на всех зимних базарах, — все это были дешевые и скоропортящиеся продукты, сбыт которых в крупных масштабах был просто невозможен. Иное дело — сыры и масло. Ведро молока стоит копейки, а фунт масла или сыра — вдесятеро дороже. Верещагин задумался. В ту пору производством сыра в России занимались только иностранцы. И он решил обучаться сыроварению. Однако не преуспел. Все швейцарцы-сыровары, к которым он обращался, отвечали примерно одно и то же: "Научи вас, русских, сыры варить — что тогда нам, швейцарцам, делать в России?"
ЧАС УЧЕНИЧЕСТВА
По счастью, в это время Николай получил из Швейцарии письмо от брата Василия, в котором "он известил меня, что, проезжая Швейцарию, он справлялся, можно ли там учиться сыроварению, и узнал, что в некоторых местностях секрета из этого не делают и что там можно будет обучиться легче и за те же средства". Судьба Николая Верещагина решилась. С женой Татьяной (урожденной Ваниной, бывшей крепостной соседа-помещика) он уезжает в Швейцарию и устраивается учеником в одну из сыроварен в местечке Копне под Женевой, где проходит весь "курс" сыроварения, от подсобного рабочего до помощника мастера. Особенно занимает его артельная (кооперативная) организация производства сыра: "Приехав в Швейцарию и попав на сыроварню, я никак не мог понять, почему туда так много народу носят молоко; мне казалось, что сыроварение возможно только у крупных землевладельцев. Ответ был, что носят молоко крестьяне. Кто же у них покупает молоко, был мой вопрос? Они не так глупы, чтобы продавать молоко, отвечал мне сыровар. Сыроварней заведует Комитет, который нанимает сыровара, продает сыры", а уж потом, в конце года, рассчитывается с крестьянами за проданный сыр. Артельные сыроварни сразу понравились Верещагину своей чистотой, бодрым сырным запахом, серьезностью и основательностью молочного дела. Ухаживали за скотом здесь только мужчины, они же и доили коров, а производство сыра оказалось настолько прибыльным, что крестьяне и хлеба не сеют: весь навоз идет на выпасные луга, которые берегут здесь пуще глаза. Идея распространить артельное сыроварение в России завладела Верещагиным. Главный принцип был найден: сделать крестьян богатыми, чтобы сделать богатой всю страну.
НАЧАЛО ПУТИ
"...В Швейцарии я пробыл полгода, причем изучил приготовление сыров жирных, полужирных и тощих и приготовление масла по швейцарскому способу...". Но для организации нового дела нужны были средства. По возвращении в Петербург Николай Васильевич узнал, что в Экономическом обществе (Императорское Вольное экономическое общество, созданное для поощрения перспективных начинаний в хозяйстве России. — Прим. авт.) есть свободные средства только для Тверской губернии: капитал, пожертвованный местными купцами для улучшения здесь хозяйства. Так мысль устроить сыроварню в фамильном гнезде, Пертовке, отпала сама собой, и Верещагин с женой на долгие годы перебирается в Тверскую губернию. Первую сыроварню Николай Васильевич попытался устроить в селе Городня. Но у него ничего не вышло: городнянские мужики исстари занимались извозом, так что все разговоры об артелях и сыроварении они пропускали мимо ушей.
Зимой 1865 года Верещагин с женой обосновались в полузаброшенной деревне Александровке, где и была оборудована первая "сырня". Крестьян начинание "барина" заинтересовало, но они приглядывались к нему с большой недоверчивостью. Когда Верещагин сказал, что готов покупать молоко у крестьян, те для начала заломили цену как на столичном рынке — рубль за ведро. Верещагин дал. За другое ведро — дал меньше, постепенно дошло до обычной цены. Мужики принялись попрекать его: "Вот, ты говоришь, что приехал помочь нам, а сам цену сбавляешь!" — "Соберите артель — тогда вся выгода будет ваша".
Все шло непросто. Нужно было не только убедить правительство в необходимости выдавать ссуды крестьянским товариществам, а земство — выделять деньги на оплату мастеров — помощников Верещагина, но и доказать самим крестьянам, что создание артелей, когда молоко сдается в одно место в счет будущей общей прибыли, будет выгодно им самим.
В Видогощах, пишет экономист и историк Анатолий Гутерц, мужики трижды писали условие с Верещагиным и три раза договор уничтожали, боясь принять деньги Экономического общества в долг. Решение схода было подписано только на четвертый раз.
Но вскоре преимущества артели стали очевидными: доход крестьянина от одной коровы вырос в четыре раза — с 6–8 рублей до 27–30 рублей в год. А имея двух коров, можно было только с "молочных денег" заплатить и налог, и подати, и оброк.
Безусловно, Николай Васильевич был пассионарный человек: он умел убедить, зажечь людей своей верой в начатое дело. Вскоре объявились у него единомышленники, ученики, многие из которых потом составили себе состояния на "русском сыре" или сделали научную карьеру. Но идеями Верещагина все больше заражались и простые крестьяне.
За 1866–1868 годы в Тверском и Корчевском уездах Верещагиным было открыто более десятка артельных сыроварен. К слову, это тот самый Корчевский уезд, о котором Салтыков-Щедрин писал в романе "Современная идиллия": "Что в Корчеве родится? Морковь? <...> А посеяли бы морковь, наверняка уродился бы хрен. <...> Ясно, что человеку промышленному, предприимчивому ездить сюда незачем".
Со временем у Верещагина появились сторонники и в правительстве, и в земстве, и в обществе. В 1868 году, путешествуя по Волге, Видогощи посетил великий князь Алексей Александрович и дал на развитие артельной сыроварни 250 рублей. Внимание особы царской фамилии так потрясло крестьян, что весть эта молнией разлетелась по всей округе. Дело сразу приняло иной размах. Артельные сыроварни стали появляться повсюду.
Но немало было и противников. Одним из самых рьяных оказался академик Александр Миддендорф, полагавший, что прежде, чем начинать в России сыроварение, надо завести настоящий молочный скот, взамен российских "горемычек". Три экспедиции, отправленные Верещагиным для изучения продуктивности скота, позволили все же реабилитировать ярославок и холмогорок. Но решающее слово в этом вопросе принадлежит все же Дмитрию Менделееву. В 1868–1869 годах по заданию Вольного экономического общества он объехал все верещагинские сыроварни и остался очень доволен: "...не породу надо искать нашим хозяевам, а знания в отборке (скота) и умения кормить..." — подтвердил он выводы Верещагина.
Забавно, что Менделеев был так увлечен верещагинскими опытами, что свой отпуск в 1869 году использовал для поездки к Николаю Васильевичу в Новгородскую, Тверскую и Московскую губернии. При этом доклад в Русском химическом обществе об открытом им Периодическом законе, назначенный на 6 марта, он поручил сделать своему коллеге и другу профессору Николаю Меншуткину. Сам же Дмитрий Иванович этот день посвятил приготовлению сыров и присутствовал при дойке коровы по кличке Нянька.
ДИМОНОВСКАЯ ШКОЛА
Создание крупной отрасли хозяйства подобно игре в "Цивилизацию": поначалу нужны участники игры (крестьяне), средства (кредиты), специальное оборудование и помещения, транспорт, чтобы доставить товар потребителю, и еще тысяча "мелочей", которые заранее предугадать невозможно. Но прежде всего нужны специалисты. Три года Верещагин добивался открытия в селе Едимонове, в поместье барона Корфа, школы молочного хозяйства. Наконец в 1871 году деньги на нее были получены. Школа была оборудована по последнему слову науки: скотный двор на 100 голов, помещение для телят, свинарник, шведская молочная для отстаивания молока, маслодельня, сыроварни, помещение для сгущения молока, корпус для приготовления зеленого сыра, бондарная, шведский ледник.
В школу могли поступать мещане и крестьянские дети. Обучение было двухгодичным. В первом классе изучали уход за скотом, доение коров, выпаивание телят и откармливание свиней, первоначальный уход за молоком, приготовление сметаны и творога, приготовление зеленого сыра, занятия в школе грамотности. Во втором — уход за молоком, приготовление масла из свежих сливок, голштинское маслоделие, варку грюйерских сыров (швейцарских), варку эдамских сыров (голландских), варку честера, варку сыров камамбер, бри, куломье (французских), сгущение молока и занятия в школе грамотности.
Поскольку кооперативная деятельность Верещагина шла на пользу "народу", в едимоновскую школу началось настоящее паломничество революционеров-народников. Среди них — известная революционерка Александра Ободовская и одна из лидеров "Народной воли", Софья Перовская, приехавшая в 1878 году и исполнявшая в школе обязанности помощницы учительницы. Тогдашние "левые" считали Верещагина "своим", хотя он таковым не являлся. Однако слухами земля полнится, и Николай Васильевич должен был как-то поддерживать свою репутацию. "Сомневающихся" Верещагин привлекал на свою сторону простым способом: он устраивал в их поместьях сыроварни и маслодельни. Даже самый непримиримый его критик, ближайший сосед из села Игуменки Н.М. Корякин, присмотревшись к работе завода, устроенного в Едимонове, организовал у себя артель. А у помещика Широбокова дело пошло настолько успешно, что стало главной статьей дохода. Масло Широбокова продавалось в Санкт-Петербурге в двух магазинах.
Верещагину помогало то, что он чутко уловил настроения в русском "образованном обществе", отличавшемся тогда беспримерным народолюбием: верещагинские артели стали модой. Земства, будто соревнуясь друг с другом, заводили артели: сапожников, кузнецов, трепальщиков льна, смолокуров...
За годы существования школы (1871–1898) в ней прошло обучение более 1200 специалистов, которые уже во времена Столыпина подготовили настоящий прорыв в российской молочной промышленности.
"СЛАДКОЕ РУССКОЕ", ОНО ЖЕ "ВОЛОГОДСКОЕ"
Середина и конец 1870-х годов — звездный час в жизни Верещагина. В 1872 году была построена железная дорога от Москвы до Вологды, что сильно упростило и ускорило доставку товара на рынки Москвы и Санкт-Петербурга. Дела Верещагина наконец оценили по достоинству, он был награжден двумя золотыми медалями: одной — на Тверской выставке в 1867 году, второй — на выставке в Петербурге в 1870-м.
Молочное дело принимало всероссийский размах. Бывший товарищ Николая Васильевича по Морскому кадетскому корпусу, В.И. Бландов, учившийся по поручению Верещагина сыроделанию в Голландии, сначала успешно поставил артельное дело в Ярославской губернии, а затем, волею случая оказавшись заведующим одним из "беспризорных" складов артельных сыроварен в Москве, за несколько лет превратил его в доходное дело. Позже он открыл свою фирму и стал миллионером, построил первый московский молочный завод с сетью первоклассных молочных магазинов.
Однако создание новой отрасли хозяйства — дело не только азартное, но и рисковое. Склад артельных сыроварен в Петербурге, казалось, сулил верную прибыль. Дела на нем вел энтузиаст и первопроходец артельного дела крестьянин Никифор Иванович Сивый. Счетоводом был принят помещик Старицкого уезда С.А. Козлов. Дело развивалось, открылся московский филиал. И тут — после девяти лет беспорочной службы — Козлов пропал вместе с деньгами. Оказалось, что параллельно помещик затеял производство электрических ламп русского изобретателя Лодыгина и... прогорел. Имение его было продано с торгов. Сам Козлов скрылся в какой-то дальней губернии, но торговому "представительству" артельного сыроделия в Петербурге был нанесен чувствительный удар по репутации.
Тернист был путь на рынок и знаменитого вологодского масла. Артельные маслоделы уже к 1875 году производили столько масла, что его просто некуда было девать. Нужно было организовать экспорт. Однако первая попытка оказалась неудачной: вся партия масла, упакованного в бочонки, была забракована покупателями. "...Неудача не сломила энтузиаста, — пишет исследователь жизни и деятельности Верещагина В. Шульгин. — Свободно владея немецким, французским и английским языками, Верещагин, как и подобает настоящему ученому, начинает с азов, штудируя иностранные первоисточники. И ничего не находит в оправдание своей неудачи: то же молоко, те же сливки, та же ключевая вода... Стоп! Вода! Там, за границей, используют артезианские источники, а он промывает масло колодезной водой, причем с небольшой глубины. Не от того ли у масла болотный запах? И он принимает решение кипятить воду, дабы отбить всякие запахи, а для подстраховки и сливки... Масло оказалось необычайно вкусным! И опять тысяча бочонков отправляется за границу и... производит фурор. Шведы назвали его "Петербургским", французы — "Парижским", сентиментальные итальянцы — "Сладким Русским"...". И только в 1939 году Совет Народных Комиссаров СССР своим постановлением присвоил верещагинскому маслу название "Вологодское".
Похожая история произошла с сыром честер, сваренным в едимоновской школе и на двух ближайших сырных заводах: незнакомый в России сыр оказался здесь невостребованным, и Верещагин попытался продать его в Англии. "На наше счастье или несчастие, — вспоминал Верещагин, — первый опыт оказался очень удачным. Сыр отправлен был в апреле (благоприятном в том году по умеренной температуре), совершил морской путь благополучно и продан по очень высокой цене... и очень скоро; так что через какие-нибудь четыре-пять месяцев производители молока уже имели в своих руках плату...". Зато вторую поставку ждали непредвиденные осложнения. В Едимонове изготовили большую партию сыра, но в Петербурге случилась задержка с отправкой на целую неделю. И всю эту неделю сыр томился под солнцем на барже у Николаевского моста. А когда его загрузили на следующий рейс, то сложили груз у пароходной трубы. Товар был испорчен, убыток составил 10 тысяч рублей, которые Верещагин выплатил из собственного кармана. В 1877 году — снова неудача, убыток — 16 тысяч рублей. И лишь в четвертый раз сыр "добрался" благополучно. Англичане высоко оценили русский честер и на очередной выставке молочного хозяйства в Лондоне удостоили его первой премии. В.И. Бландов на той же выставке получил три премии за голландский сыр, сваренный под Рыбинском.
Как только в 1879 году стало известно, что в Стокгольме вышла первая заводская партия сепараторов-сливкоотделителей Де Лаваля, туда немедленно выехал один из помощников Верещагина с деньгами на покупку аппарата для школы. К 1913 году каждый третий сепаратор в России был шведского производства. "Товарищество братьев Нобель" продавало их до 20 тысяч штук в год.
Гений Верещагина привел в движение всю страну. В этом и сказалась главнейшая особенность русской кооперации, с самого начала заложенная в нее Верещагиным: молочная кооперация создавалась ради обогащения России через обогащение крестьян. Причем всех. Для этого в уставе молочных артелей был пункт, запрещавший сыроварам использовать покупное молоко. Не должно было одним наживаться за счет других.
Верещагин думал в масштабах страны. Он не мог себе позволить, как какой-нибудь заезжий сыродел, скупать у крестьян молоко, производить сыр и неуклонно богатеть. Он принадлежал к тому поколению людей, которые очень много дали России. Даже кое-какие новые понятия о человеческом достоинстве.
Верещагин был гениальным организатором: он тщательно просчитывал движение товара и возможные риски. Как только пошло на экспорт масло из Сибири, Верещагин прочертил путь его движения, обдумал, как довезти товар в целости и сохранности. Он сам отобрал по конкурсу фирмы, способные установить регулярные рейсы из России в Европу. Прибытие "масляных поездов" приурочили к погрузке пароходов, а судовые рейсы — к биржевым дням рынков Лондона, Гулля и Гамбурга.
НА ЗОЛОТОМ ДНЕ
В 1880 году на Лондонской выставке русский отдел сыров был назван лучшим: Верещагин получил за это золотую и три серебряные медали.
Экспорт молочных продуктов из России ежегодно рос, в 1906 году он достиг 3 миллионов пудов, что в денежном выражении составляло 44 миллиона рублей.
На Всероссийской выставке в Москве (1882) и на Всемирной выставке в Париже (1906) продукция верещагинских артелей неизменно занимала призовые места.
Но победы не уберегли Верещагина от трудностей: в 1889 году министр финансов Сергей Витте прекратил финансирование едимоновской школы. Некоторое время Николай Васильевич содержал ее на собственные средства, но закончились и они: Верещагину не под силу было выплачивать проценты по займам, которые он вынужден был брать, чтобы расплатиться с долгами. Он заложил собственное имение. Однако закрытие школы не имело принципиального значения: родилась и росла новая отрасль народного хозяйства. Помощники Николая Васильевича работали в Архангельской, Новгородской, Ярославской, Вологодской, Смоленской, Курской, Полтавской губерниях и на Северном Кавказе, а с открытием железной дороги Омск — Курган — и в Сибири. Ежегодный экспорт сибирского масла давал золота столько же, сколько все золотые прииски Сибири за год.
Потрясающе то, что даже после смерти Верещагина в 1907 году молочная кооперация продолжала набирать силы. Экономическая устойчивость и живучесть артелей нового типа оказалась столь прочной, что даже в годы Первой мировой войны и революции они продолжали жить, развиваться и расти.
С 1915 по 1920 год в Орловском уезде количество молочных артелей увеличилось с 3 до 34, число пайщиков в них выросло в десять раз, количество коров у пайщиков — в двадцать раз, а объемы переработанного молока — с 18,5 тысячи до 150,5 тысячи пудов. Только сталинская коллективизация подорвала эту могучую отрасль сельского хозяйства, хотя многие сыродельни действовали и в эпоху колхозов...
Тут бы можно было поставить точку. Однако разговор о Верещагине, который вели мы с Владимиром Николаевичем Глуховым, не закончен. Понятно, что восстановить сейчас молочные артели невозможно: за 25 лет, минувших с 1991 года, многое изменилось. Исчезли деревни, превратившись, в лучшем случае, в поселения "дачников", вместе с крестьянами исчезли и коровы, вся жизнь деревенская столько раз с 1917 года менялась и перекраивалась... Сидим мы на золотом дне и дуем в дурацкую дудку-пищалку. Но главное, изменился сам принцип, сам "стиль" государственной жизни. Верещагин видел богатство России через богатство каждого ее трудящегося гражданина. Понимала это и власть. А сейчас бродим мы вдоль высоченных заборов, за которыми новые устроители жизни нашей понастроили себе имения — и не знаем, как выйти к Волге. Вся земля по берегам откуплена. Везде, где прежде кипела артельная жизнь, торжествует унылый принцип: государство — это я. Мой дом. Мой берег. Мои деньги. Моя машина. Мой забор. Вот ведь скучища какая!
Но ведь не все потеряно: рынки и магазины полны самой разнообразной сельхозпродукции — сыров, творога, масла, мяса разнообразного — и все российского производства. Сейчас не мяса и масла в стране не хватает, а подвижников и умов вроде Верещагина. Крупные люди нужны. Идеи. Образование. Широкий взгляд на вещи. Такое быстро не приобретается. Время должно пройти. Новые поколения народиться, у которых хоть на толику стыда перед народом будет. Тогда, может быть, что-нибудь стоящее из нас и получится.