Ему приписали известную песню: «Не шуми, мати, — зелёная дубрава». Из преданий его имя угодило сначала в лубочные книжицы, а оттуда — в энциклопедии.
Кем же он был, Ванька-каин? Что достоверно известно о первом криминальном авторитете?
В засушливый год одна тысяча семьсот тридцать восьмой в окрестностях Москвы орудовала шайка, в которую входил Иван, сын Осипа. Говорили, он сбежал с господского двора. Схватив, его морили голодом, примкнув цепью к медведю, которого по обычаю того времени держали вместо собаки. Он снова бежал. А на воротах дерзко начертил углём воровское кредо: «Пей воду, как гусь, ешь хлеб, как свинья, а работай чёрт, а не я!»
В скором времени Ванька уже атаман, люди его ватаги — отпетые головы, не дающие пощады ни монаху, ни вдове, ни татарскому мурзе. Однако из просторов гуляй-поля выросшего в Москве двадцатилетнего Ваньку манили городские теснины, скопище переулков, страстей и пороков.
И вскоре бесшабашно отчаянный Ванька уже разжимал хитростью потные кулаки. Подбрасывая через забор курицу, он стучал в ворота, за которыми, ловя птицу, присматривался к чужому добру, чтобы, устроив ночью пожар, не сплоховать в суматохе. На ярмарках он открывал фальшивые лавки с рисованными окнами, у которых подолгу просиживали наивные простаки, ожидая товар взамен отданных кровных.
Ему приписывали все мыслимые увёртки. Чтобы не узнали, бывало, «изогнётся дугой — сразу станет другой». Он изъяснялся прибаутками, неотразимыми для ушей. «Эй! — кричал он из лодки обобранным до нитки селянам помещика Шубина. — Неужели у вашего барина нет другой одежды, и он всегда ходит в шубе? Ждите скоро портных, нашьём ему летних кафтанов!»
Ванька-балагур не лез за словом в карман, часто прибегая и к воровскому жаргону. «Дыба» для него была «не мшонная изба», огонь, которым «сушат» несговорчивых — «виногор», а «мелкая раструска» — тревога. Раз его взяли с поличным. Скорые на расправу, сторожа зажали голову стулом и стали охаживать батогами. «Наложив на шею монастырские чётки, стукари в колотушку стали угощать меня железной сутугой», — признавался он позже.
Не выдержав, он закричал страшное: «Слово и дело!» Он признавался, что знает про государственную измену, по сравнению с которой его кража - пустяк. Истерзанного, с посиневшей спиной, его доставили в Сыскной приказ. Он отправил караульного за водкой — «купить товару из безумного ряду», а принесший ему калачи товарищ, по прозвищу Камчатка, прочирикал: «триока калач ела, стромык сверлюк страктирила» — в мякише были спрятаны ключи от тюремных замков.
Осень и зиму Каин провёл у знакомого расстриги Степана — «пестовал пасхальный кулич». А весной семьсот сорок первого стал крёстным отцом идеи.
Земляную лачугу, в углу которой чадила лучина, внезапно наполнил ночной холод. «Берите уж и Степана для полного кармана!» — громогласно объявил Каин. Расстрига Степан горбившийся в углу, вздрогнул: «Иудин грех, Ванюша, выдавать своих». Так романтике сверкающих ножей Каин предпочёл ремесло осведомителя, подменив общий котел собственной выгодой.
Челобитная, в которой он кается в преступлениях — верх лицемерия. Из кабацкого отребья он сколотил артель, обещая переловить прежних подельников. Князь жуликов, писавший воровские законы, он создал классику жанра.
У властей Ванька выторговал грязное звание доносителя тайной канцелярии. И пробил его час! За дверьми именитых домов вместе с крошками махры он оставлял осколки разбитого счастья. Он опутал белокаменную сетью доносов, фискальства, интриг. Его соглядатаи были повсюду. Разоряя воровские гнезда, Каин без раздумья выдавал закадычных друзей. Даже его спаситель, Камчатка, пронёсший ключи в хлебе, пополнил список его жертв.
Его любвеобильность была легендарной. Но и она служила у него делу. Солдатка, которую он склонил к венцу кнутом, стала его сообщницей. Ванька-оборотень не гнушался и воровским ремеслом. И московский люд вскоре хлебнул, пополняя казну, которой стал карман Каина. Охотник и дичь, «гуня кабацкая» и «щёголь записной», Ванька стал первым в русской истории вором в законе. Его везение было безмерным, тайная власть безграничной.
А сгорел Ванька-каин свечой на ветру. На десятый год своего царствования, пьянея от вседозволенности, он ограбил купеческий струг. А вечером того же безумного дня похитил племянницу богатого раскольника, потребовав выкуп. Но его могущество лопнуло перетёртой подпругой. Подмётное письмо привело его к аресту, а пытки потянули за нить, разматывая клубок.
За него никто не хлопотал, никто не молился. Он завёл было старую песнь про «слово и дело». Но на этот раз не прошло. И он обречён был гнить в камере, сквозь щели которой едва пробивался свет коридорного факела. «Не шуми, мати, — зелёная дубрава, не мешай добру молодцу думу думати».
За шесть лет каземата Каин назвал сотни имён, и этим расширил своё жизненное пространство. Его приговорили к бессрочной сибирской каторге. Битый плетьми, клеймённый раскалённым железом, с рваными ноздрями, Ванька-каин забавлял арестантов рассказами о своих похождениях. Его речи записывали, его опыт передавался из уст в уста, пополняя копилку воровских приёмов.
Умер Каин посреди лютых зим и дремучих лесов. Легендарный сыщик и презренный вор, он первым навёл мосты между миром преступников и государством. Он угадал будущее. И этим заслужил бессмертие.
Из книги Ивана Зорина "Исповедь на тему времени"
ЖЕЛАЮЩИМ УСЛЫШАТЬ ПОДРОБНОСТИ В АВТОРСКОМ ИСПОЛНЕНИИ