Летом сюда едут десятки, если не сотни тысяч туристов. По красоте и разнообразию природных условий Алтай не уступит другой российской жемчужине – Крыму.
Вы спросите: в какой системе координат? Я скажу: скорее всего, в моей собственной. Я никогда прежде не был на Алтае и, отправившись туда с друзьями, хотел понять: в каком отношении находится он к другим окружающим его большим пространствам — Западной Сибири, Монголии и нагорным провинциям Китая?
Текст: Василий Голованов, фото автора
Летом сюда едут десятки, если не сотни тысяч туристов. По красоте и разнообразию природных условий Алтай не уступит другой российской жемчужине — Крыму, хотя в нем нет ни крымской истории, ни той законченности форм, какой отмечены силуэты Севастополя, Феодосии или Бахчисарая. Здесь куда больше шансов попросту поставить палатку на берегу реки или в горах и, перелистывая день за днем время отпуска, провести его в неспешной созерцательности, просто впитывая окружающую красоту, которая по возвращении домой воспринимается как радость и сила, вошедшая в тебя, словно воздух. Сама собой. Но я говорил о системе координат. Поскольку в путешествие мы отправились на автомобиле, это сразу позволило кое-что понять.
После 3 тысяч километров Западной Сибири, когда за окном изо дня в день, от Кургана до Омска и Новосибирска, с ужасающим однообразием тянутся березовые перелески и заросшие непроходимым кустарником и тростником низины, Алтай открывается не просто как сгусток яркой, новыми, щедрыми красками написанной красоты, но как благословенная земля спасения. Вот уж взыграла, вырвавшись из-под болотных испарений, линия горизонта, потянулись вдали синие и лиловые хребты, грянули блестками воды быстрые реки, встали могучие кедры, запахло смолой и солнцем, а по краям дороги пестрым ковром рассыпались душистые травы и цветы. Все. Конец дурной заколдованной бесконечности мокрых сибирских равнин, конец маниакально-депрессивному пейзажу за окном, мы спасены и мы в раю. Помню это чувство совершенно отчетливо: после него все слова о том, что Алтай — это жемчужина Сибири, кажутся общим местом. Спасены. И в раю. Вот, собственно, первая сумма впечатлений.
НАД КАРТОЙ
В Горно-Алтайск — чистенькую и компактную столицу республики — прибыли мы уже затемно. Хозяйка гостиницы — красивая и крепкая как наливное яблочко алтайка лет сорока — отвела нам два уютных номера, приготовила на ужин яичницу и заняла насиженную позицию у телевизора. Я поднялся в номер, отыскал в рюкзаке карту. Настало время разглядеть ее поподробнее.
Если смотреть на Алтай как на какую-то отдельную территорию, вне контекста окружающих ее областей и стран, то картина будет выглядеть так: в северной части республики все горные хребты, все реки, текущие между ними, и дороги, проложенные по долинам рек, сориентированы с юга на север. С юга на север протянут разрез Телецкого озера и наполняющая его река Чулышман. А в южной половине горные хребты нарезаны с востока на запад: соответственно, и реки текут так же, и даже Чуйский тракт, повинуясь течению Чуи, в середине "ломается" и уходит на восток — к границе с Монголией. Получаются как бы гигантские ступени, спускающиеся с юга и на севере переходящие в предгорья, спокойно стекающие к гигантской равнине Западной Сибири, на которой владычествует Обь, рожденная слиянием двух главных алтайских рек — Катуни и Бии. Правильнее было бы написать "Катуни и Бия", потому что Бий — мужчина, а Катунь — женщина. Такая вот налезает на карту мифологическая сетка. И она же сминает ее окончательно: самый юг — буквально государственную границу с Китаем и Монголией — прикрывают две сакральные территории. На границе с Монголией это плато Укок, которое со скифских времен осознавалось как священное место носителями так называемой пазырыкской культуры (VIII–III века до н.э.), оставившими на плато захоронения культового характера. К плато Укок примыкает массив Табын-Богдо-Ола ("Пять священных гор"), отсылающий нас к сакральной символике ламаистского буддизма, распространенного в соседних Туве, Бурятии, Монголии и в Тибете. А границу с Китаем прикрывает Белуха — самая высокая (4499 метров) гора Сибири и Дальнего Востока. Как священная гора, она почитается и алтайцами, и русскими. На Алтае Белуху называют Уч-Сумер. Корень тот же, что у монгольской Сумер и индийской Сумеру — что означает "обиталище богов". Именно с Белухой связаны представления русских староверов о Беловодье — стране истинной справедливости и мудрости, где земной мир соприкасается с высшей реальностью. Попытки найти эту страну продолжаются уже несколько столетий, однако староверы не напрасно утверждали, что есть два Беловодья — одно земное, а другое невидимое. Духовное. И здесь нам придется расширить карту. Политически — в лице Республики Алтай — Россия граничит с тремя государствами: Китаем, Казахстаном и Монголией. Физически, или, если хотите, метафизически, Алтай есть северная оконечность огромного серпа Гималаев, словно исполинская стена закрывающих мир нагорной Азии: Синьцзян, Тибет, Непал... На южной стороне серпа — Индия. На северной — Алтай. И эти миры, что любопытно, связаны.
РЕРИХ И БЕЛОВОДЬЕ
На юге Алтая, в староверском селе Верх-Уймон, есть Музей Николая Константиновича Рериха, который мы и посетили. Собственно, музей помещается в доме, где Рерих и его спутники останавливались в 1926 году, когда возглавляемая им экспедиция прибыла на Алтай. Это просторный, в два этажа, крепко срубленный дом Вахромея Семеновича Атаманова. Он сопровождал многие экспедиции по этим местам. Жил справно: имел свою пасеку и кузницу, стада овец, лошадей, коров — всего около 300 голов. Правда, и детей было десять человек. Однако, несмотря на многие хлопоты, был грамотен, собирал книги по ботанике и медицине. Про Атаманова Рерих писал: "Он, по завету мудрых, ничему не удивляется; он знает и руды, знает и маралов, знает и пчелок, но главное и заветное — знает он травки и цветики. <...> И до самой седой бороды, набрав ворох многоцветных трав, он просветляется ликом, и гладит их, и ласково приговаривает о их полезности. <...> Здравствуй, Вахромей Семенович, для тебя на Гималаях жар-цвет вырос". Оговорка про Гималаи не случайна: Рерих, может быть, первым разглядел тот самый гималайский серп, о котором мы говорили, и составил фантастическую экспедицию, которая от Цейлона и Индии добралась до Алтая, чтобы здесь, на границе русского и тюркского миров, на окраине России, "отыскать... неожиданные наслоения русской действительности" и общие с Гималаями корни культуры.
"Почти полных две недели неустанно изо дня в день продолжалась напряженная работа всех членов экспедиции. С раннего утра, после легкого завтрака, начинались маршруты пешие или конные, близкие или дальние, строго продуманные по целям". Участники собирали минералы, целебные травы, исследовали старые курганы, наскальные рисунки, изучали местные обычаи, наречия, записывали легенды о Беловодье и о Шамбале, которая есть индоевропейская матрица русского мифа. Морис Лихтман помимо занятий минералами увлекся записями алтайских народных мелодий. Сын Рериха, Юрий Николаевич, много фотографировал и снимал фильм про Атаманова (пленки, к сожалению, погибли во время зимовки экспедиции на Тибетском нагорье в 1927 году). Собрали коллекцию образцов русского народного костюма и сами с удовольствием ходили в домотканых рубахах и сарафанах. Рерих, даже сидя в седле, писал этюды. Особенно ему хотелось запечатлеть Белуху. Он писал ее с нескольких ракурсов. Известная картина "Белуха" написана с южного склона горы в звонких и чистых тонах. Позднее художник возвращался к образу Белухи неоднократно. Белуха встает задним фоном картины-пророчества "Победа" (1942). И даже на последней, незаконченной картине художника — "Приказ Учителя" — она появляется как единый символ Гималаев и России.
Очень любопытны сведения, собранные экспедицией Рериха о Беловодье. Путь туда был зашифрован нарочито искаженными географическими названиями. Дед Атаманова ходил искать Беловодье. "Через Кокуши горы, через Богогорше, через Ергор — по особой тропе. А кто пути не знает, тот пропадет в озерах или в голодной степи. Бывает, что и беловодские люди выходят верхом на конях по особым ходам по Ергору. <...> Сроки на все особые". То есть нужно попадание не только в то место, но и в нужное время, иначе Беловодье "не откроется". Однако в 20-е годы прошлого века некоторые староверы не оставляли попыток попасть в Беловодье.
С Алтая Рерихи поехали в Москву, но скоро вернулись. Построить на Алтае "Звенигород", город правды и света, как показало общение с московскими партийными бонзами, не удастся. Из России, а тем более с Алтая Рерих мог уйти только в Индию с ее тысячелетней мудростью... Николай Константинович и Атаманова звал ехать с ним в Гималаи, но тот предпочел остаться. Через несколько лет семью раскулачили, дед Вахромей умер... даже не от нищеты, а от наступившей бессмысленной безысходности.
ДАЛЬШЕ, К МОНГОЛИИ
Не помню, когда — вот, может, от Онгудая (это как раз середина Чуйского тракта, где он сворачивает на юго-восток, к Монголии) — пейзаж начал неуловимо меняться: из него ушел зеленый цвет, лес, растительность; желтый и коричневый во всех оттенках проступили, резче обозначились линии рельефа, вокруг простерлась сухая степь, поросшая колючим кустарником. Я люблю такие аскетические полупустынные ландшафты: есть в них самих и в жизни здесь какая-то важная достоверность. Здесь надо уметь радоваться тому, что есть, хотя есть немногое. Помню, как наш штурман Саша, оглядев один из поселочков, примостившихся в каменистой пустыне недалеко от дороги, сказал: "А ведь кого-то, наверное, и сюда отправляют на каникулы к бабушке, на солнышке погреться, подышать свежим горным воздухом..." И что поразительнее всего, отправляют. И дети... ничего. Как им и положено, бегают, играют, радуются жизни.
В Курае, как ни странно, мы отыскали гостиницу. Она размещалась в длинном одноэтажном строении, на котором было написано: "Магазин". Тем не менее для нас нашлось там место в номере, который, правда, не запирался. Самым интересным местом была в гостинице кухня, где попеременно готовили и трапезничали все постояльцы. В первый день приехала группа на "лендкрузере", явно готовившая себя к серьезным дорожным испытаниям; на следующий вечер — небольшая киногруппа, снимающая фильм про Алтай. Все небезынтересные люди.
Мы же ужинали с компанией студентов из Новосибирска, которые заказали на семь утра уазик и, как я понял, собирались заброситься в горы и восходить на пик Актуру. Поначалу я их принял за альпинистов, хотя для настоящих альпинистов они были слишком эфемерны. Но это не мешало им мечтать.
— С тобой я в семьдесят лет пойду на Эверест... — говорила одна девушка своему парню, а тот улыбался блаженной улыбкой молодости...
"...ПОДЫШАТЬ СВЕЖИМ ГОРНЫМ ВОЗДУХОМ..."
Утром мы тоже отправились в горы на уазике, который мгновенно организовала нам Нина, хозяйка гостиницы. Ехали мы сначала степью: Курайская степь, Чуйская степь и другие здешние "степи" — это цепочка долин меж хребтами, по которым и проложен Чуйский тракт. Ужасы голого "марсианского пейзажа", о которых приходилось читать в Интернете, оказались выдумкой, так же как заброшенные "дома без крыш". Мы видели всего один такой дом рядом с развалинами коровника. Они остались от совхозных построек, от эпохи коммунизма, как здесь говорят. Я спросил нашего водителя Рустама, хорошо ли жилось при "коммунизме".
— А как же, — сказал он. — Тогда вся степь была возделана, все орошалось...
Зато теперь в поселке больше сотни УАЗов и трехосных военных "Уралов", и все мужики в туристский сезон занимаются извозом: возят туристов на перевал, тащат с перевала иностранные внедорожники, которые туда забрались, а назад, из-за необратимых обрушений ходовой части, выбраться не в состоянии. Когда мы переправлялись через белую, будто кипящую Актуру по каменистому дну — тот самый случай, когда от тряски можно откусить себе язык, — я спросил, а пройдет ли здесь "Нива".
Эти древние камни были врыты вертикально в землю еще в доскифскую эпоху / Фото автора
Эти древние камни были врыты вертикально в землю еще в доскифскую эпоху / Фото автора
— Один раз, может, и пройдет, — ответил Рустам. — А раза два-три — и все, ходовую менять нужно.
У него тоже порвался ремень, и он его менял по дороге.
В гору ехали прямо по речному руслу: было еще довольно рано, талая вода с ледников не прибыла, и мы довольно легко добрались до турбазы Омского государственного университета, которую облюбовали горные туристы.
Мы поднялись до водопада, перепрыгнули через изливающиеся весьма обильно водные потоки и, следуя указаниям Рустама, нашли ниже тропинку по едва заметным следам да гуриям — пирамидкам из камня, сложенным вдоль нее и указывающим путь. С тропинки открылась отличная панорама на пик Актуру и окрестные вершины.
Я почувствовал необъяснимый восторг и прилив столь же загадочной силы. Гора есть гора, и здесь, на склоне, сила была нужна. Часа два мы действительно продвигались вперед, и ледник — весь в трещинах — уже был хорошо виден, и сбегающий от него вниз ручей, пробивший себе путь в плотных снежниках, тоже был виден. И я уже представлял себе, как мы дойдем до самого ледника и уж там-то в полной мере ощутим чувства восторга и торжественного величия гор. Но тут гурии, указующие путь, кончились. Кончилась и тропинка. Склон горы стал каким-то зыбким: пошли осыпи. Мы добрались до скального выступа, на котором можно было спокойно усесться, не рискуя съехать вниз.
Впереди был длинный узкий язык серого грязного льда, желобом обрывающийся вниз, к ручью. Если перескочить через него, до ледника останется каких-нибудь 500–600 метров... Если перескочить. А если нет? Я потрогал лед ногой: он был не рыхлый, как я рассчитывал, а очень твердый и скользкий. Значит, поскальзываешься и по этому желобу летишь вниз и в конце бьешься о камни и падаешь в ручей. Я изложил свое видение ситуации ребятам. В 20 лет такая преграда меня бы не остановила. Какое счастье, что в годы более зрелые у нас хватило ума не рисковать головой! Мы перекусили и стали двигаться назад.
По дороге мы встретили один "Урал" с крытым кузовом и пару УАЗов. С одним вместе переправлялись через вздувшуюся реку. Переправа эта была столь экстремальна, что маневры первого уазика снимали на камеру его пассажиры. Может, иностранцы?
К нашему удивлению, первые, кого мы увидели на кухне по возвращении, были новосибирские студенты, которым я вчера приписал намерение подняться на пик. А они оказались такими же туристами, как и мы...
Гора есть гора. Буквально через неделю после нашей прогулки на Актуру погибла группа альпинистов, имевших опыт сложных восхождений...
ШАМАНКА СВЕТА
— Какая у тебя проблема? — спросила шаманка Света, когда я вошел в... Начало трудно и вспомнить. Она повела не в большой дом, а в какой-то свой маленький домик, где только и было, что стол, да кровать, да печка.
Я сказал, что стал странно тревожен. Плохо сплю. Все кажется каким-то шатким. Я как будто сбился с пути: умирать вроде еще рано, большая работа — книга — сделана, а другая пока не приходит ни в голову, ни в сердце.
Она развернула тряпочку, в которой оказались черные бобы, которые она стала передвигать и раскладывать неровными кучками. Спросила: сколько у тебя дочерей? Я сказал. Наверное, все уже замужем? Нет. Я назвал их возраст. Сказал, что у меня было три жены.
— А почему бы тебе не попробовать воспринимать все как есть? — вдруг спросила она. — Дети есть. Жена есть. Работа, наверное, есть? Есть. Не так уж мало. Это юность требует от нас подвигов. Сейчас ты мог бы и успокоиться. Не в смысле того, что ты хотел бы делать. А в смысле того, что можно стать намного спокойнее, чем ты есть. Тебе это не приходило в голову?
Бараны как бы говорят автору снимка: "утро вечера мудренее". После полудня здесь такая жара, что вся отара прячется в трещинах и нишах камней / Фото автора
Бараны как бы говорят автору снимка: "утро вечера мудренее". После полудня здесь такая жара, что вся отара прячется в трещинах и нишах камней / Фото автора
Потом она достала связку можжевельника — артыша. Разобрала веточки. Сказала, перемещая бобы, что у меня болело все это время не сердце. Это был межлопаточный хондроз, который не смогли распознать врачи. Веточку артыша она велела мне положить между ладоней и думать о хорошем. И вышла. Я стал думать только о хорошем, но не выдержал и заплакал.
Потом вбежал ребенок, следом вошла Света. Ребенок стал радостно повизгивать, привлекая внимание бабушки, но та его ласково укорила: "Как тебе не стыдно. Ведь он — твой старший брат". Ребенок понял, что мне не надо мешать, и убежал.
Она начала разговор с того, что все — одно. И растения, и животные, и камни, и люди, и насекомые. Я это понимаю головой, но редко когда чувствую сердцем. А она чувствует так с 11 лет. Потом училась у шамана. Когда мы кончили говорить, она попросила меня встать и положить сзади руки на шею, сцепив их замком. Росточку она была небольшого, поэтому встала на табуретку и сильным движением как бы раздвинула сведенные в замок руки: позвоночник весь хрустнул, особенно в том месте, которое болит, когда я долго работаю. Это было так мощно сделано, что я просто не ожидал...
Поразительно, что над домом шаманки Светы все время летают три ястреба, а один так просто сидит на столбе забора. Кастанеда бы написал: "Место силы".
С шаманкой Светой Талкыбаевой мы познакомились благодаря нашему водителю Рустаму: он сказал, что дальше по тракту, где-то в Кош-Агаче, она проживает. В Кош-Агаче выяснилось, что проживает она глубже в степи, в поселке Мухор-Тархата. Мы доехали в эту Тархату через брошенный аэродром советской поры. Это был пейзажик в стиле Дали. Серо-черная каменистая пустыня и остатки строений. Тут вот был зал ожидания и билетный зал. Ангары с выбитыми, кое-где зашитыми досками окнами. Здесь, похоже, горючку заливали. А тут склад был, теперь превращенный в хлев. По территории аэропорта разгуливали коровы. Они неизменно попадали в кадр вместе с бочкой для воды, оставшейся без колес тележкой для багажа, катушками из-под кабеля... Странно, но злосчастное это место было обитаемо: в домике с облупившейся до дранки штукатуркой жила женщина-сторож, которая и держала тут своих коров. Она спросила меня, чего я тут хожу. Я спросил, как проехать на Тархату. Она сказала, что сначала прямо по взлетке, потом повернуть направо.
Мы разыскали Свету Талкыбаеву через поселковую администрацию. Не знаю, о чем говорила она с моими друзьями и какое впечатление на них произвела. Наверное, сильное, если ей были доверены вопросы, которыми никто не пожелал потом поделиться. Я-то был сильно впечатлен. Какая уж она была шаманка, я не знаю. А вот психолог — отменный.
ВЗГЛЯД НА ПЛАТО УКОК
В Кош-Агаче трехдневная экскурсия на военном "Урале" на заповедное плато Укок стоит 7 тысяч. С каждого. К тому же нужны палатка, спальники, котелки. К этому мы готовы не были. И потому на Укок не попали. А было бы любопытно. Там ты оказываешься, как говорят, ну... совершенно на другой планете. И в то же время на Земле.
Скифы-пазырыкцы зимовали на Укоке: снега тут мало, даже овцы добираются до травы. Как и многие кочевые народы, место своих зимовок пазырыкцы воспринимали как свою родину, место жизни и смерти, земное и "небесное" пастбище. Именно поэтому они и создавали здесь свои некрополи в виде курганов, под спудом которых заключена лиственничная погребальная камера. Особенность почв и климата Укока такова, что внутрь камер быстро просачивается вода и... замерзает. Образуется вечная мерзлота, поэтому вся органика сохраняется: одежда, прошитая мельчайшими стежками, сложные прически, зашитые кожаным шнурком трещины на деревянных сосудах, заплетенные в косы хвосты лошадей... Не говоря про самих лошадей и покойников, которые называются почему-то "мумиями", хотя, по сути-то, они — "замороженные". Из всех "замороженных" наибольшую известность приобрела женщина, которую называют "принцессой Укока". Однако в погребении, открытом в 1993 году Натальей Полосьмак, была захоронена вовсе не принцесса, а, скорее всего, представительница жреческого сословия, о чем свидетельствует сложная 90-сантиметровая прическа погребенной, имитирующая мировое древо, украшенное птицами из золотой фольги. Для Китая пазырыкцы были типичными безымянными "внешними варварами", хотя их племенной союз был достаточно силен и распространялся до Синьцзяна и Монголии. Но кем бы ни считались обитатели плато Укок в хрониках империи, их характеризует очень высокий для кочевой цивилизации уровень культуры: та же "принцесса Укока" была в длинной рубахе из китайского шелка, повязанной поясом с малиновыми кистями и в длинных войлочных сапогах-чулках с растительным узором. До этого шелк находили только в царских пазырыкских курганах: он ценился дороже золота и был признаком большого богатства. Татуировка, сохранившаяся на левом плече, относится к скифскому "звериному стилю" и изображает фантастического оленя с клювом грифона и рогами козерога, а также барана с запрокинутой головой и пятнистого барса.
Скифы-пазырыкцы господствовали на Алтае в VIII–III веках до н.э. По крови они принадлежали к самодийским народам, их ближайшими родственниками являются сегодня небольшие этнические группы кетов и селькупов.
Скифский период на Алтае сменился гунно-сарматским, который продолжался восемьсот лет. И только в VI веке н.э. владыками Алтая становятся потомки гуннов — тюрки, к которым принадлежат и алтайцы.
В традиционном творчестве алтайцев до сих пор сохранились элементы "скифского звериного стиля" пазырыкцев. Это значит, что они являются культурными, а в некотором смысле и кровными наследниками жителей древнего Укока и через их генные и культурные связи породнены "с остальными древними народами всего евразийского материка"... Любопытно? Ну конечно, дико любопытно. Но поездку на плато Укок приходится отложить до "следующего раза". А мы напоследок отправляемся в Катанду — большой поселок на юге Алтая.
"ЕЖИКИ", "СЛАВЯНЕ" И "РЕРИХНУТЫЕ"
В Катанде остановились мы в доме Людмилы и Николая Класиных — друзей Юры, одного из членов нашей команды путешественников. Фамилия, если прислушаться, несколько странно звучит, но вообще-то Николай — из поволжских немцев, высланных когда-то в Казахстан и оттуда уже перебравшихся на Алтай. В Катанде русские живут пополам с алтайцами. А вот немцев — два. Класин и Геринг. Насчет второго не ошибешься...
Когда мы приехали, Людмила на кухне кормила густой домашней сметаной двух худеньких девочек.
— Кто это? — спросили мы, когда Людмила собрала девочкам кое-что из еды и отправила их, чтобы в полной мере явить нам свое гостеприимство.
— Да это ежики.
— Кто-кто?
— Ежики.
"Ежики" — вегетарианцы, поэтому вечно голодны. Я так и не смог выяснить, почему "ежиков" называют "ежиками". Может, потому, что они пугливы и прячутся? Они не сквернословят, не едят яйца и мясо и ждут конца света. Почему они переехали сюда? Верят, должно быть, что здесь им удастся спастись от мирового катаклизма. Никто из них, разумеется, ничего не слыхал о ядерной зиме. Вот они и едут со всей страны. Эти вот девочки с семейством перебрались откуда-то из-под Астрахани.
Один "ежик" побогаче выстроил здесь себе усадьбу за высоким бревенчатым забором: со стороны она напоминает старинный сибирский острог или американский форт. Строили этот форт и терема в нем местные мужики, которых "ежик" нещадно штрафовал за каждое матерное слово. Ведь "ежик" — правильный, хороший. А мужики закоснели в своем грехе, они плохие, ругачие. Вот за это он и обирал их почти до нитки. Правда, как сказала Людмила, этот "ежик" нетипичный. Потому что в основном "ежики" бедные. Богатый может считаться "ежиком" только наполовину. За своего его другие "ежики" не очень-то признают, но отношений не рвут окончательно: авось пригодится.
Временами наезжают в Катанду свидетели Иеговы и, как говорят сами деревенские, — "рерихнутые".
Помимо "ежиков" обжились здесь только "славяне". Эти утверждают, что Алтай — родина тюрок — издавна принадлежал славянам и только потом они отсюда были вытеснены. Они язычники, с придыханием говорят о Беловодье и Синегорье и как все начинающие национал-шовинисты почитают свастику как мирный солярный символ. Местных жителей — алтайцев они не замечают и не признают. Но себя считают носителями высоких истин, которые и обсуждают в своем узком кругу. С деревенскими не контактируют. Что с них возьмешь? Те заняты единоличным крестьянским трудом. Тут не забалуешь. У Людмилы с Николаем четыре коровы, две лошади, куры, поросенок. Сена много надо на зиму. Кто-то из родственников раз приехал к ним помочь на покос. В конце сказал: "Какая же это работа? Это рабство".
Людмила смеется... Разумеется, от скотины да от огорода не отмахнешься, не отдохнешь, не уйдешь в отпуск, не уедешь к родне... В деревне владычествует суровый труд во всей своей эксплуататорской похоти. Двор — истоптан курами, собаками, телятами, коровами. Все это бегает, квохчет, хрюкает, мычит, пытается взлететь, испражняется... Есть и такая — навозная сторона жизни. Везде под ногами — бурый, как торф, перепрелый навоз. Но для крестьянина в этом нет ничего ненормального. И только потому, что такое крестьянское отношение к жизни еще сохраняется в Горном Алтае, республика экспортирует мясо, зерно... А жизнь — всякая жизнь, на вид даже очень тяжелая, — она не проходит без радостей. Сена накосили — радость. Трактор купили, отремонтировали, завели — радость. В бане попарились, чуть расслабились после трудов праведных — радость. А уж если гости или внуки приехали — то это уже праздник. Но для этого и душа должна быть соответственно устроена: многих должна вместить, многих согреть. Тогда и тяжесть жизни незаметною делается.
У Людмилы в комнате висит портрет молодого Николая, где он точь-в-точь похож на Михаила Юрьевича Лермонтова.
— А он и вправду такой был? — спрашиваю.
— Правда. — Берет рамочку с портретом, и на глаза ее навертываются слезы. — А сейчас не похож?
— Да Лермонтов до его лет не дожил.
— Ах да, ах да...
Сейчас она с внучкой в Москву собирается.
СИДЯ НА КРАСИВОМ ХОЛМЕ
Перед отъездом решили мы с Юрой забраться на гору Сапсан, чтобы оглядеть окрестности и, если повезет, увидеть за дальними хребтами Белуху. Утром с горы спустился молодой медведь и разломал на пасеке у чабанов два улья. Мы решили, что не струсим на этом основании, но пока от подножия горы поднимались вверх лесом, шумели чуть больше обычного. Тихо и покойно было на душе. Кедровки перелетали с веселым пересвистом с ветки на ветку. Ястреб плавно кружил в вышине. Бабочки танцевали в воздухе. Потом мы вышли на голый склон, заросший душистым чабрецом, и тут окончательно стало ясно, что никакой медведь нам не страшен. В этот день шли мы с ним по разным делам и в разные стороны. Наконец прямо перед нами во весь горизонт встал Катунский хребет с пятнами бельков — снежников. Как раз ветер сорвал тучи на горизонте, и словно гигантская полярная сова, готовящаяся раскрыть крылья, показалась Белуха. Вся долина Катанды была перед нами.
Когда-то Рерих, думая о будущем развитии Алтая, хотел открыть здесь концессионную добычу полезных ископаемых. По счастью, этого не произошло. Алтай остался нетронутым. Благодаря этому сегодня он остается огромной и уникальной "фабрикой" по производству Жизни на Земле. Изобильной, плещущей через край, неповторимой и прекрасной жизни, которая незаметно входит в тебя и только по возвращении воспринимается как счастье...