«Карфаген должен быть разрушен!"
Эти слова Катона Старшего, бывшие когда-то гневом Ваала или, как считает Флобер, криком зависти, вошли в хрестоматию упрямства. Ими восторгались современники, их осудили потомки. Но слова только предвещают, стать историей обрекают действия.
Под гул легионов сенат распустил тогу, в которой прятал войну, гаруспик заколол жертвенную овцу. Римская армия срочно срочно грузилась на корабли, чтобы прибывшие из Карфагена и готовые ради мира на всё послы, опоздали. А потом была высадка в бухте Мегары, обманутые обещаниями карфагеняне, отрезанные на тетивы женские волосы, щиты римской «черепахи», мечущиеся тени богов, дисциплина, сломившая и храбрость, и отчаянье, строчка Гомера, пророческие слёзы Сципиона, багряная луна над зиккуратом Танит и стёртые в пыль камни («omni murali lapid in pulverem cumminuto» – повествует латынь Орозия).
Полибий передаёт, как жена карфагенского военноначальника бросается в могилу пламени: её гордость искупает его малодушие, её эпитафией становится горсть сдавленных фраз. Весенним месяцем Марса Европа одолела Африку, потомки Энея – наследников Дидоны. Их кровавая тень мелькает у Аппиана, свидетельство остальных истребляет рок.
Казалось, когти орлов на римских штандартах навсегда растерзали финикийское гнездо. Но уже через столетие Страбон писал: «Сегодня Карфаген многолюден, как и любой город Ливии». Он дарит миру Тертуллиана, Августин преподаёт в нём риторику. Правда, ни «Апологетика», ни «О Граде Божьем» не отразили его улиц.
А спустя ещё пять столетий возмездие Гензериха привозит сюда все сокровища цезарей. Прокопий сообщает, что когда греки вновь овладели Карфагеном, крепость вандалов хранила несметные богатства («превышало всё, что когда-либо где-нибудь находили», – хвастливо восхищается он).
Время, всесильное, как ночь, разбивается о древние стены Карфагена, в их ворота стучится иная судьба. Ни захватившему их варвару, ни вернувшему их Империи византийцу, ни кривым саблям арабов не удаётся их срыть. Они претендуют на вечность и, кажется, никогда не исчезнут с лица земли. Идриси ещё в ХII веке восторгается их арками, двадцатью четырьмя водохранилищами и акведуком «такой замечательной работы, которую только можно вообразить».
Но это – жизнь призрака, жизнь после жизни. Уже крестоносцы св. Людовика обнаружили в классических декорациях лишь выжженную пустыню и несколько чахлых олив. Говорят, что развалины города ещё служили бастионом испанскому монарху, а генуэзский адмирал грузил здесь камнями суда. Пизанцы до сих пор верят, что их собор – из карфагенского мрамора.
У истории свои законы, для неё Карфаген умер после слов Катона.
ЖЕЛАЮЩИМ УСЛЫШАТЬ ПОДРОБНОСТИ В АВТОРСКОМ ИСПОЛНЕНИИ