Огромное удовольствие доставляет чтение биографий немецких и голландских учёных, особенно - последователей школ Гемстериуса или Виттенбаха. В их воспоминаниях отражена спокойная и возвышенная обстановка университетов, истинная жизнь духа и великая работа мысли.
С одной из таких биографий и предлагается познакомиться читателям.
Речь пойдёт об «Aus dem Leben eines alten Professors» 1848 года доктора Фридриха Крейцера, профессора Гейдельбергского университета, знаменитого представителя немецкой науки и автора истории религий древности.
Чего не стоит ожидать.
В этой книге нет сведений, которые обыкновенно ожидают при чтении мемуаров: нет ни пикантных подробностей, ни шокирующих признаний. Не то чтобы для подобного не было оснований в самой биографии Крейцера – в своё время вся Германия была потрясена романтической историей Крейцера, в которой, как говорят, прекрасная монахиня бросилась в Неккар [река в земле Баден-Вюртемберг]! Почему же Крейцер умолчал в своих воспоминаниях об этой и других историях?
Не в последнюю очередь причину этого следует искать в его убеждении, что некоторые переживания и мысли лучше всего выражаются молчанием, и что воспоминания должны быть так же скромны, как и породившие их чувства. Но главной причиной, безусловно, было стремление Крейцера передать ту особую сосредоточенность учёного, которая всегда была чуждой праздным интересам толпы.
Основной мотив.
Книгу Крейцера пронизывает желание поделиться спокойной радостью от прожитых лет.
Благоговейное удовлетворение восьмидесятилетнего Крейцера вызывает любопытство и симпатию - вспоминая свою жизнь, он остаётся ею довольным.
Чтобы так ценить свое прошлое, нужно не иметь в нем места ни ненависти, ни горечи. И действительно: нападки, которые преследовали Крейцера как автора «Symbolique», не оставили в его душе дурного семени. Будучи обвинённым в сговоре с иезуитами, Крейцер, однако, не сделал ни шагу в сторону иезуитства. На страницах своей биографии он остаётся далёк от идеи мщения – его злопыхатели и несправедливые обвинители (в частности, антисимволист Ж. Ш. Фосс) не получают в ответ ничего, кроме, разве что, невинной шутки.
Крейцер обладал дружелюбным характером, что помогало ему иметь очень разнообразные связи: он был одновременно другом для Гегеля и мистика Герреса, для Гете и обращенного Фридриха Шлегеля.
Религиозность Крейцера.
Как образовалась религиозность Крейцера? Об этом нам рассказывают его детские воспоминания. В них он связывает свои первые религиозные впечатления с посещением церкви Св. Елизаветы в родном Марбурге. Её устройство и убранство является потрясающим образцом христианского искусства в его лучшую эпоху. И не удивительно, что именно здесь поэзия и символизм всецело овладели Крейцером, и под сводами церкви св. Елизаветы зарождался его труд «Symbolique».
«Наша прекрасная церковь св. Елизаветы, - пишет Крейцер, - была для меня целым миром. Её длинные пределы, разделенные тонкими колоннами, хоры с цветными стеклами, боковые часовни с могилами ландграфов, статуи рыцарей, стенные шкафы, ниши со статуями святых, древняя живопись, изображающая жизнь святой и её мужа, умершего в Крестовом походе, — все это восхищало меня и делало для меня истинным праздником тот день, когда я ходил на богослужение в этот неподражаемый храм.»
Крейцер любил религию только в её грандиозных проявлениях: его восхищало общее пение верующих; в тоже время молитва в школе казалась ему нелепой, и он сам говорит, что никогда не придавал ей малейшего религиозного значения.
Религиозная музыка.
Крейцер признаёт, что в области религиозной музыки он всегда понимал только церковные песни, исполняемый всем народом, и что всякие искусственные музыкальные комбинации новых авторов всегда оставались для него мертвой буквой.
Мне кажется, что если бы многие были искренни, то выразили солидарность с Крейцером, и признались бы, что предпочитают псалмопение и ритм его древних гимнов, сохранивших свой первоначальный колорит, за место всей итальянской и даже немецкой музыки!
И в сущности разве нет теории, которой они могли бы оправдать это предпочтение? Разве хоровое церковное пение не есть великая и истинная музыка Греции? Куда нужно идти в наше время, чтобы услышать прекрасную песню, которая сделала в древности столь популярным имя Сафо? В церковь. Куда нужно идти, чтобы услышать ритм Пиндаровских од, ритм, без которого эти оригинальные стихи имеют для нас такую же цену, как кантаты без мотива? В церковь.
Иными словами, любящие церковное пение любят в нём древнюю музыку, наследие античности. И если бы музыкальные тексты греков дошли до нас в разборчивом виде, то мы бы увидели, что в музыке, как и в других искусствах, Греция дала образец великих, благородных и простых произведений, глубоко захватывающих душу и без усилий её возвышающих.
Странное смешение.
Удивительный мир противоречий представляла собой Франция после реставрации Бурбонов (после 1814 года).
В 1826 году Крейцер отправился во Францию. Родина великой Революции встретила его странным смешением революционных завоеваний и плодов пробуждённой реакции.
Удивление Крейцера началось в Страсбурге, где он встретился со своим коллегой по Академии Надписей, сторонником вольтерьянских взглядов. И каково же было изумление Крейцера, когда он узнал, что этот вольтерьянец путешествует в невозможной компании в лице иезуита...
Немного погодя Крейцер вновь столкнулся с непростой французской действительностью, и если бы не протекция того самого коллеги-вольтерьянца, то немецкий профессор мог плохо закончить: привезённый Крейцером экземпляр De Republic’а Цицерона (собственного издания) очень возмутил французскую таможню своим смелым заглавием!
Учёные мужи Франции: сословие без сословных привычек.
Воспитанный церемониальными привычками родной Германии Крейцер был удивлён отсутствию таковых во Франции; его впечатлила скромность аристократического и чиновничьего гардероба.
Вот что об этом пишет сам Крейцер: «Что меня особенно поразило в государственных людях и ученых, с которыми я столкнулся в Париже, это крайняя простота их внешнего вида. На одном из заседаний института, один из моих собратьев должен был предупредить меня, что мой сосед был маркиз Пасторэ: настолько манеры и одежда этого вице-президента парижской палаты были далеки от того, чтобы свидетельствовать о его высоком положении; барон де-Саси вошел в самом простом костюме без единственного из своих орденов, с книгами под мышкой. Дану, прежний президент совета пятисот, a затем трибун, Дану, который одно время держал в своих руках судьбу своей страны, отличался более, чем сократической простотой своей внешности. Обеды и приемы также носили самый буржуазный характер и сопровождались меньшими церемониями, чем в самом маленьком германском университете».
Страна учёных женщин.
Странное явление: Италия, в которой образование женщин стояло очень низко, тем не менее была классической страной ученых женщин. Итальянские города Падуа и Болонья имели редкую привилегию насчитывать несколько женщин среди своих докторов.
В частности, Клотильда Тамброни до 1817 года фигурировала среди профессоров университета Болоньи; занимала кафедру греческой литературы, но, отказавшись присягнуть циспаданской республике [образованной генералом Бонапартом в 1796 году], покинула её.
Или ещё примеры: Елена Пискоша (из Падуи) преподавала философию, писала статьи по теологии, математике и астрономии; Новелла Андреа – также была преподавателем в Падуе (другие утверждают — в Болонье), вела курс канонического права.
Иоганна Виттенбах.
Голландия после Италии дала самое большое число женщин-учёных [речь о первой половине XIX века].
В своих воспоминаниях Крейцер рассказывает об одной из них - о г-же Виттенбах (семейной паре Виттенбахов Крейцер посвящает отдельную главу).
Иоганна Виттенбах была француженкой по происхождению и доктором Марбургского университета. Главным её произведением было «Ванкет Леонти», которое навлекло на неё со стороны современников-пиетистов обвинение в язычестве.
Несправедливость этого обвинения станет очевидной, если обратиться к некоторым строчкам из её писем, в которых запечатлелась её христианская душа.
В свои последние дни она писала Крейцеру: «Я жила и умираю в принципах, которыми, как вы знаете, обладал Виттенбах [её супруг]. На мою долю выпало счастье наслаждаться полным душевным покоем. Благотворительность, которую так трогательно проповедует Евангелие, украсила мою жизнь и украшает её конец».
Христианские кротость и бесстрашие обнаруживаются в другом её письме; за два дня до своей смерти, намекая на начало Φедона [один из диалогов Платона, в котором Сократ утверждает бессмертие души], она написала Крейцеру следующие слова: «Корабль Делоса заставляет себя долго ждать» [в древней Греции это был особый корабль для отправки священных праздничных посольств на Делос; пока он находился в пути, смертные приговоры не могли быть исполнены]. Иоганна Виттенбах умерла в 1830 г.
Даниэль Виттенбах.
Супруг Иоганны - голландский филолог-классик Даниэль Виттенбах - родился в 1746 г., был профессором в амстердамском Атенеуме и в Лейденском университете; позже состоял иностранным членом французской «Академии надписей и изящной словесности».
Сочинения Виттенбаха отмечены обширной начитанностью, литературным вкусом и трезвой критикой. Помимо занятий филологией Даниэль содействовал зарождению более глубокого философствования в Голландии.
На страницах своих периодических изданий («Bibliotheca critica» и «Philomathia sive miscellanea doctrina») знакомил соотечественников с новостями иностранной литературы, специализирующейся на теме изучения памятников классической древности.
Мастерски написанной биографией «Vita Ruhnkenii» Виттенбах создал памятник своему учителю Рункениус.
Как и его учитель, Даниэль женился очень поздно. Со своей будущей женой Иоганной (урожденной Галлиен) Виттенбах вступил в брак на 72 году своей жизни – в том числе с целью предоставить ей пенсию (Иоганна отличалась выдающимися способностями: в звании доктора философии она написала ряд сочинений, принёсших ей известность).
Говоря о Виттенбахе на страницах своих воспоминаний, профессор Крейцер не обходит стороной его возмущение новыми порядками, установившимися в Голландии с момента подчинения Франции в 1795 году.
Досадуя на новый режим, бедный Виттенбах - враг всяких визитов и официальных представлений - отныне был вынужден (в качестве члена Голландского института) надевать на себя мундир с золотыми галунами и эполеты.
Но поистине великое горе настигает Виттенбаха, когда Лейденский университет превращается в простую академию Французского университета под управлением де-Фонтана и с Ноэлем в качестве инспектора.
ЗАМЕЧАНИЕ: текст к «Даниэль Виттенбах.» большей частью опирается на материал, взятый по адресу: http://www.vehi.net/brokgauz/all/021/21718.shtml
ИСТОЧНИК: «Собрание сочинений Эрнеста Ренана в двенадцати томах. Том III «Критические и этические очерки». Издание Б.К.Фукса. Киев. 20 Марта 1902 год.