"Ученик" Серебренникова: о религии или не только?

Супер-героями нам не стать. Мега-злодеями, впрочем, тоже. Нам до них банально нет дела.

Для того, чтобы это понять, «Ученика» Серебренникова пришлось пересмотреть дважды. В первый раз банально не поверилось, да и теперь не особо хочется. Он ведь делает очень интересный, возможно, несознательный ход: сразу и резко разделяет персонажей на две параллельные плоскости, которые, в точности как в математике, никогда больше не пересекутся.

Одна плоскость очевидна, ее нам пихают в глаза: на ней живут люди одержимые.
Вторая плоскость уходит на второй план, а значит, намного интереснее: ее населяют обычные люди.

Посмотрите внимательно. Серебренников делает все, чтобы подчеркнуть эту параллельность. На разных плоскостях оказываются сын и мать, учитель и директор, целующиеся мальчик и девочка, священник и верующий. Они взаимодействуют максимально тесно, но при этом не взаимодействуют вообще. Они и не заинтересованы во взаимодействии, хотя со стороны выглядит ровно наоборот.

Мать Вениамина заботится о сыне, конечно. Она спрашивает, почему тот не ходит на физру и кричит, когда тот ныряет в бассейн в одежде. Вениамин тоже заботится о матери. Он угрожает ей адом и просит больше не грешить, чтобы не схлопотать чего пострашнее раскаленной печи.

Но эта забота никогда не выходит за рамки внешнего. По факту, матери плевать на то, чем живет сын: она даже к священнику обращается постольку-поскольку, потому что клин клином вышибают, а религия и вера вся одинаковая. По факту, сыну плевать на то, чем живет мать: неважно, что подтолкнуло ее на развод — она согрешила и вообще «достала». И это не обычный подростковый бунт. Это абсолютная параллельность двух плоскостей.

Кому тогда не плевать? Тому, кто стоит рядом. Тому, ради кого и из-за кого спектакль все-таки разыгрывается. Например, не плевать «еврейке» Красновой, которая одержима наукой так же, как Вениамин одержим Библией. Красновой, которая даже возводит себе храм — кричит, что никуда не уйдет из школы, потому что здесь ее место, и прибивает кроссовки к полу, как Вениамин предполагал прибить себя к стене.

Они — абсолютные величины. Им нужна абсолютная власть. И оба готовы пренебречь всем, от любви до свободы, чтобы убрать соперника.

Но штука в том, что абсолютной власти никогда не будет, потому что те, за кого идет борьба, засели на другой параллели. И, как ни парадоксально, решают именно они, потому что особенность самых обычных людей в том, что самые обычные люди ни разу не одержимы. Самые обычные люди умеют адаптироваться и приспосабливаться, а значит, они сильнее.

И это видно даже по расстановке ролей: в паре «сын — мать» именно мать — из «обычных». В паре «подчиненный — начальник» именно начальник не впадает в крайность.

Поэтому «одержимая» плоскость в итоге ничего не решает. Весь спектакль, в котором понять друг друга могут только двое, остается понятым и прожитым только этими двумя, остальные же готовы лавировать между ними — но только лавировать, не примыкая ни к кому, отдавая предпочтение то мальчику, то учителю. Чаще, конечно, мальчику. Но не потому, что он прав. Просто на параллели обычных людей бунтующие подростки — более логичное и заслуживающее сочувствия явление, чем бунтующие учителя.

Этот фильм напоминает супер-геройский боевик, вывернутый наизнанку: вот, мол, посмотрите, как выглядит нуарный и мрачный Бэтмен в глазах толпы, когда спасает Готэм от Джокера. Драма Бэтмена и Джокера — их собственная драма, которая на глубинном уровне не имеет отношения к миру простых смертных. Опасный городской сумасшедший, пытающийся привнести мир в мир. Странный парень с плоскости одержимых.

Не более того.