КОНТРСАНКЦИИ: НЕ СЫРОМ ЕДИНЫМ
Путин сжигает героин. А ведь если раздать героин страждущим, то сколько барсеток не украдут в этот день, а сколько кошельков? Со скольких старушек не сорвут золотой крест; сколько шлюх не выйдет на трассу, а явятся, наконец, к своим забытым детям; сколько пубертатов не проколят последний телевизор в семье, а посмотрят бесогон, проникнутся, уверуют, и станут великими режиссерами, а если увидят по «Культуре» Мацуева, то пальчики их сами заиграют, заиграют пальчики словно по роялю, ударят молоточки в струны! Тяга к прекрасному пересилит тягу опия, и выйдут они на свет, и покинут они тьму, и наступит на Земле царствие совести, и воцарится эра милосердия! Остановятся войны, голод, счастливые люди начнут братание, на улицах запахнет сиренью, улыбчивые девушки в ситцевых платьях закружат в танце и раздарят прохожим цветы. Здравствуй, планета! Мы все твои дети! — крикнут они, запуская букеты в небо. Но х*й всем, пока Путин сжигает героин.
СНИЛОСЬ МНЕ ЗЛОБОДНЕВНОЕ
Шли Шекспир с Гоголем, оба в форме полиции, и несли они корыто. Встретили мальчика с сумкой для подаяний, мальчик читал "богородица, Йорика прогони". Тут, из сумки высунулся талантливый режиссер, схватился за корыто, запустил в него голову, и айда жрать. Мальчик нырнул в сумку, вылез изо рта режиссера второй челюстью, и тоже жрать. С криком "вы ох*ели что ли?" подбежала чья-то соседка, схватилась за корыто и, конечно, сразу жрать. За ней, верхом на гнедом Миронове, прискакала Хаматова, и оба туда же — жрать. Гоголь с Шекспиром лупили всех дубинкам, но плевать — жрали похрюкивая, пока трапезу не прервал громкий слив унитаза. Из корыта, натягивая брюки, встал Путин и вежливо со всеми поздоровался.
ПРОТИВ РЕНОВАЦИИ
Как-то раз, паучки в баночке пытались съесть хозяина баночки. Ели они его, ели, и закончились все кроме одного паучка с самым развитым жевательным навыком. Не долго он был один в баночке, — пришли старушки и забили паучка отвалившимися карнизами, насадили его тельце на ржавую трубу, повесели табличку "Вор счастья умереть в комфорте" и ушли голосовать за Путина.
МБХ. ГРЁЗЫ И МЕТАМОРФОЗЫ
Лондон. Сон. По обе стороны трона стояли Виктор Ротшильд и Лев Бронштейн. Они что-то шептали, слова сливались в ласковое шуршание — их тон был приятен. Михаил вертел царственным челом от одного к другому, подставляя лицо под ласкающие волны теплого шелеста, щурился, расплываясь в улыбке. Счастье грозило вечностью, но что-то мелькнуло. Вот, ещё раз, нечто едва уловимое, холодящее. Так пахнут свежевырытые могилы в мёрзлом грунте. Откуда я это знаю? — подумал Михаил. Лицо окатило ледяной стружкой. Исчезли Ротшильд с Троцким, появился висящий на шарфе Борис Абрамыч. — Нам с Борис Ефимычем всё говно ада без тебя не съесть. — жалостливо сказал БАБ, маня рукой в ритм трели телефонного звонка. Михаил проснулся, — по трубке сообщили, что в России Дадина *бут. Смахнув дрожащей ладонью холодный пот, он достал из чулана швейную машинку и принялся строчить рукавицы, — выполнять лагерную норму. — Видно, к дождю расшалилось сердечко, — подумал Михаил, приложив руку к профилю Путина. Спокойствие. Счастье. ■