Пятничный вечер задал мне направление, в котором проснувшись рано утром в субботу я продолжил по инерции двигаться. Поспать толком не получилось. Некоторые спят на следующий день чуть ли не до обеда, а у меня после “синего” дела всегда проблемы со сном. Не сон, а технический перерыв часа на три на четыре. Оканчивается за полтора часа до открытия магазина, а начинается около двух ночи. Как правило, к этому времени пить больше нечего, всё уже выпито. Приходится ложиться, но сон не идёт. Долго ворочаюсь с боку на бок, а когда открываю глаза, то все мысли только о магазине. Мне бы попробовать снова заснуть, но нет. Теперь ни за что не получится. Мне уже загорелось. При этом, я пока не испытываю похмелья и не предвкушаю того облегчения, которое наступит после магазина. Всё потому, что просыпаюсь ещё не вполне трезвым и немедленная готовность пойти в магазин это не способ поправить здоровье, а свербёж добавить.
Дальше типичный алкогольный мираж. Я настроен оптимистично, у меня не успело испортиться настроение – депрессия и тремор где-то в отдалённой перспективе, а прямо сейчас нет тревоги, а есть лишь нетерпение. Нужно дождаться восьми часов (времени открытия магазина), а там (туда-сюда) справлюсь за пять минут. До этого времени мне трудно переключиться, попробовать сосредоточиться на чём-то другом. Максимум на что я способен – принять душ, а потом снова маюсь и отсчитываю минуты.
В нижнем магазине меня знают и мне вовсе не безразлично, что думает обо мне продавец, поэтому стараюсь не выдавать с порога всю нетрезвость своего состояния. Во мне может сидеть сколько угодно, только ничего этого не видно – я маскируюсь. И вообще, всё обставлено так, словно в магазин вместо меня бегает кто-то другой. У меня иногда не получалось вспомнить, сколько раз я наведался туда за вечер.
Стыдно также клянчить что-то в кредит, хотя постоянная клиентура вовсю пользуется этим правом. В основном я практиковал т.н. “сольный алкоголизм” (т.е. питьё в одиночку), но при всём при том не считал себя алкоголиком. Более того – пить с кем-то мне дискомфортно, однако если не достаёт денег на выпивку, а выпить хочется, то я не стану опускаться до того, чтобы просить отпустить в долг, даже если в магазине никого народу. Но я точно что-то придумаю.
В магазин меня больше не понесёт. К двенадцати часам дня я всё-таки засыпаю, а просыпаюсь ближе к обеду с мыслью о магазине. 250 граммов бальзама или бутылка вина – дополнительные запасы лучше не делать, проще ещё раз спуститься. Такие ограничения создают лишь видимость (иллюзию) остановки, хотя я понимаю, что никакой остановки не произойдёт. Теперь я вынужден циркулировать между домом и магазином до самого его закрытия и этот наложенный на себя лимит не более чем страховка. Просто если я возьму сразу 0,5 или 0,7, то этот объём повлечёт за собой многочасовой сон, после которого у меня может не остаться времени на новый цикл и вот тогда среди ночи начнётся кошмар. Растущей потусторонней активности, когда отовсюду из всех щелей прёт сопутствующая запою нечисть в одиночку и без оружия противостоять крайне сложно.
После такого вот уик-энда резко портятся отношения с нормальной жизнью в остальные рабочие дни. Как я уже говорил пьяным я стараюсь никому не попадаться и выглядеть твёрдым и убедительным даже когда внутри душевная недостаточность, правда, окружающие все равно смотрят косо либо не смотрят вовсе. Наверное, на мне как на заборе написано что-нибудь неприличное, причём это я сам на себе написал. Но даже с этой надписью я не ощущаю никакой разницы между самим собой и обычным чистым человеком. Он воспринимается мной в мою пользу. Однако, уже завтра я не смогу вынести рядом его присутствия, но наравне с этим почувствую себя одиноким.
С трёх часов – беготня. До магазина и обратно. Перед очередной экспедицией я полностью переодеваюсь, чтобы продавец не привыкал к какой-то одной вещи на мне, поскольку сам уже понимаю, что примелькался. Разнообразие, проявленное в одежде, нестабильность внешнего вида – попытка ввести в заблуждение, заставить продавца думать, что мой последний визит сюда состоялся не пару часов назад, а вчера или даже позавчера. Пусть всё выглядит так, словно это не один и тот же человек, а разные люди приходят. Глубоко внутри я и сам пытаюсь поверить в наличие двойников, чтобы не концентрировать всё выпитое только на одном себе, а рассредоточить это количество по нескольким принимающим сторонам, в надежде, что это как-то поможет мне утром, по итогам прошедшей “акции”.
В ночь на воскресенье случился переворот. Полностью сменился режим. Восторги свергнуты. К власти пришло похмелье, наделённое диктаторским полномочием. Иногда, правда, пьяная инерция выходила за пределы субботы и распространялась на воскресенье (в этом случае я устанавливал жёлтый уровень опасности и автоматически продлевал себе уик-энд), а порой пятничная волна проносила меня через все выходные и с силой швыряла о понедельник (критический, красный уровень), вынуждая начинать неделю с больничного листа и, прикрываясь этим листом от начальства, плавно оттормаживаться до следующих выходных. Однако больничный – роскошь, перед понедельником нужно экстренно тормозить.
Перемещения по квартире минимальны, с постели почти не встаю. Очень важно перетерпеть, не сорваться, отвлечься на что-нибудь. Посмотреть какой-нибудь фильм, лучше всего комедийный. Основной эмоциональный кризис придётся на два часа дня, но к вечеру настроение наберёт высоту, а пока можно привести в порядок себя и квартиру. Время работает на меня. Вместе с ним проходит похмелье. Становится лучше с каждой секундой времени, просто в масштабе этой секунды процесс реабилитации выражен слабее и положительная динамика отходняка не так заметна, как, например, в целом часе. Главное не становится хуже. Выздоровление неизбежно, это вечное возвращение домой в нормальное состояние, я продираюсь к нему как сквозь тернии к звёздам, всё зависит от того, насколько далёко меня отбросила от него ураганная сила принятого вчера алкоголя.
После уборки мне и в самом деле легчает. Санитарные мероприятия восстанавливают привычную домашнюю экологию. В чистой и здоровой квартире я быстро иду на поправку, а обстановка, в которой почти двое суток аккумулировал своё пьянство множит депрессию.
Похмелье полностью монополизирует и подавляет собой, минута за минутой, час за часом оно навязывает тебе себя: “прочувствуй, прочувствуй меня как следует”. Если лежишь дальше, то чувствуешь, всем телом и всей душой чувствуешь, как тебе плохо. Главное, не слушать его в себе, бороться с ним, сопротивляться ему изо всех сил. Попробовать пересилить себя, подняться и всколыхнуть это болото, запустить какой-то процесс. Например, включить стиральную или посудомоечную машину, а самому принять душ и побриться. За всем этим я сам не заметишь, как похмелье отступит.
Во второй половине дня чувствуешь себя таким несчастным и одиноким, что близок к слезам. Я остро нуждаюсь в утешении. Мне хочется кому-нибудь позвонить, поговорить с кем-нибудь, поделиться своим горем. При этом сам всегда удивляюсь, почему не замечал этого одиночества раньше. Наверное, оно проявляется только зените похмелья. Я ощущаю себя беззащитным ребёнком, которого бросили мама и папа, а по совместительству несчастным, покинутым стариком. Пытаюсь сдерживаться, чтобы не разрыдаться. Копаюсь в записной книжке, ищу кому позвонить. Когда выпью и меня просто-таки подмывает позвонить кому-нибудь из старых знакомых, кому уже много лет не звонил и предложить присоединиться к моим восторженным состояниям, то я всегда сдерживаюсь, предполагая разницу в формате. Один собеседник естественный, другой искусственно отформатирован действием водки. Какая тут может быть между ними коммуникабельность? А вот с похмелья наоборот. Пьяный всегда смотрит на трезвого сверху вниз, ему ошибочно кажется, что он выше, а вот когда пьяный уже протрезвел, то понимает, что по сравнению с трезвым здорово опустился, тянет к трезвому руки, просит помочь его поднять до своего уровня.