Наше командование не пошло на прямой штурм Пушкиногорья. Наметили удар во фланг с таким расчетом, чтобы выйти в тыл вражеской группировке и заставить ее уйти с берегов Сороти без боя.
Мы, артиллеристы-контрбатарейщики, имели перед наступлением особую задачу: выявить основные районы огневых позиций артиллерии врага, точно засечь его артбатареи, подготовить по ним исходные данные для стрельбы.
Далеко слева, за ледяной гладью озера Кучане, вставали стеной деревья старинного ганнибаловского парка в Петровском, правее нелепо для этих мест торчала в небо, как гигантская шахматная ладья, кирпичная водонапорная башня, а поблизости — будка железнодорожника и несколько домиков. Я сверился с картой и увидел на ней топографический знак железнодорожной станции и надпись: «Тригорское».
Жильем здесь и не пахло. Пустынный, насквозь продуваемый ветром лесок на снежном холме. Правда, при внимательном изучении он оказался не таким уж пустынным: присыпанные снегом ряды выброшенного грунта выдавали вражеские траншеи, а белые холмики — блиндажи и землянки. Эти знаки войны я увидел и вдоль опушки михайловской рощи, и на Савкиной горе, и на высотах Воронина.
Трое суток мы занимались засечкой вражеских артбатарей. Работали, можно сказать, вместе с Пушкиным, с думами о нем, пока ко дню атаки не легли на белый ватман планшета двенадцать кружочков — двенадцать засеченных немецких артиллерийских батарей.
Наши войска пошли в наступление тогда успешно, обходя Пушкинский заповедник справа, а Успенский собор со своим воинствующим крестом — кстати, наш ориентир номер шесть — стоял на высокой горе над ратным полем, торжествовал и, конечно, благославлял нас, атеистов, на победу, предавая врага анафеме.
И фашисты не простили ему. Главный купол собора они подорвали. Я помню, как на рассвете влетел в нашу землянку старший разведчик Дорофеев, дежуривший на НП у стереотрубы. Широко раскрытые глаза наполнены необычной для разведчика растерянностью.
«Фриц купол взорвал!»
Мы ринулись к стереотрубе.
Немцы действительно подорвали купол собора, но колокольню не тронули. Может быть, потому, что она не годилась нам для засечки.
Так героически закончил свою фронтовую работу наш ориентир номер шесть. Но он остался в живых, возродился еще в лучшем виде и продолжает стоять на своем посту.
Фашисты понимали, что мы глубоко чтим память своего великого поэта и стараемся даже в условиях жестокой войны сохранить Пушкинский заповедник. Приказ «По Пушгорам не стрелять!» строго выполнялся артиллеристами и минометчиками. И чем больше просматривалась эта линия поведения с нашей стороны, тем подлее и развязней действовал враг.
Гнусную провокацию он совершил ночью, когда по-воровски закатил в пушкинский домик в Михайловском артиллерийское орудие и установил его там для стрельбы прямой наводкой. Расчет был точен: русские никогда не откроют сюда ответный огонь. Но даже это не спасло гитлеровцев.
...Я стою у самой воды Сороти. Когда-то она разделяла наши и немецкие войска, став на время рекой смерти. Но давно уже на ее изумрудных берегах лежит тишина, нарушаемая лишь легким всплеском играющей на воде рыбы.
Полмиллиона туристов ежегодно приходят сюда, на пушкинскую землю, и каждому она помогает по-новому осмысливать наше время, каждому она дарит частицу своей доброты.
Ю. ШАХМАТОВ