Яркий, желтый, электрический свет ударил Игнатьеву в глаза с такой силой, что он был вынужден зажмуриться. Отовсюду доносились какие-то голоса, чей-то взволнованный шепот; запахи в этом помещении тоже были странные - какие-то приторно вкусные, слишком цветочные, что ли. Игнатьеву сделалось нехорошо. Голова закружилась и он, пошатнувшись, плюхнулся на пол. Пол был мягок и приятно растекался вокруг Игнатьева, принимая его форму тела. Игнатьев приоткрыл глаза и слегка попривыкнув к этому наглому свету, уже смелее оглянулся вокруг себя.
- О боже! - воскликнул он.
Игнатьев обнаружил себя в большом и неуютном помещении. Стены, окружавшие Игнатьева тянулись высоко вверх, туда, где наверно упираются в потолок, которого не видно! О наличии потолка свидетельствовала лишь яркая, излучающая уродовавший все вокруг свет лампа на тонкой нитке, тянущейся сверху и если отбросить мысль о том, что там наверху все таки есть потолок, казалось, что лампа просто висит в воздухе на своей белой ниточке.
- Где я? - крикнул Игнатов что есть сил и помещение ответило ему тысячей голосов.
- Где я… где я...- тянулись они.
Игнатьев попытался встать, но увяз в этом белом зефире и чем активнее он двигал своими ножками и ручками, тем больше его засасывало внутрь.
- Проснись, дурак! Проснись! - шипел себе Игнатьев, оставляя обжигающие отпечатки ладоней на своих щеках.
- Ну-ну. Это не сон, - мягко прошуршал незнакомый голос и что-то теплое, пахнущее цветами и сладкой ватой, приподняло Игнатьева и заботливо опустило в кресло. Игнатьев никак не мог разглядеть лица, оно было засвечено этим ужасным электрическим светом.
- Где я? - спросил он у незнакомца, бережно подтыкающего под Игнатьева воздушный, словно сотканный из зефира, плед.
- В чистилище, - обыденно так, совершенно обыкновенно бросило существо, оказавшееся игнатьевским ангелом-хранителем. -Никак не определиться им с тобой, в ад, в рай - всю ночь спорят! - недовольно пробурчал ангел и тряхнув крылом взлетел наверх, оставляя Игнатьева в полном недоумении.
- Когда же я успел умереть? - ломал голову Игнатьев. - Вроде спать лег! Неужели во сне? Здоровье ведь с месяц проверял!
На мгновенье, лицо его брезгливо скривилось, а потом вновь приняло привычное невозмутимое выражение. Вообще Игнатьев держался на удивление хорошо. Да и было что-то успокаивающее, сладкое, тягучее в этом плотном молочного цвета воздухе.
- И что они там решают? - недоумевал Игнатьев. - Если я и правда умер, то, наверное, в рай! Ничего ведь плохого я не сделал!
- В том то и проблема! - раздался низкий, тягучий голос, - вы не делали ничего плохого! Вы не делали ничего хорошо! Вы были настолько равнодушны к жизни, что и не понять, что с вами теперь делать!
Голос был раздраженным и злым. Принадлежал он одному богу, тому, что из числа смертных. Очень этот Бог гордился своим достижением - путь от человека к божеству! Поэтому его особенно возмущали такие бездеятельные личности как Игнатьев.
- Ни сиськи, ни пиписьки! Толку ноль! - ругался он смачно и с азартом, несмотря на предосудительные ахи других Богов - наследных, так сказать.
- Вы читаете мои мысли? - Игнатьев приподнялся в кресле и заглянул в черноту наверху. Чернота ответила Игнатьеву смехом - низким и раскатистым, тонким и квакающим, хриплым и плачущим.
- А вообще, смеяться нет причин! - оборвал этот гогот тот низкий и тягучий голос, - что с ним делать-то? Куда его?
- В рай? - робко так спросил ангел-хранитель Игнатьева.
- Да какой ему рай?- завелся низкий и тягучий, - какой ему рай?! Чем он всю жизнь занимался? Человек-недоделок!
- Но ведь и плохого он не делал, я уже об этом заявлял… - раздался голос ангела-хранителя.
- Велико достижение! Тут этих олухов безразличных полмира! И что, всех в рай? - сказал человек в возрасте, с голосом сиплым, уверенным, таким, какой бывает лишь у мужчин старше шестидесяти, плечистых и бородатых.
Несмотря на всю ситуацию, крайне запутанную и странную, Игнатьев оставался верен себе. Был он не весел, но и не грустен, не счастлив, но и не печален, не бодр, но и не валился от усталости. Да и вообще Игнатьев обладал удивительной способностью существовать где-то в категориях совершенно нейтральных, не тяготея ни вправо, ни влево. Существовал он в этих категориях основательно и безопасно, практически не прикладывая к тому никаких усилий.
Правы были судьи, ничего нельзя было сказать об Игнатьеве ни плохого, ни хорошого. Все у него было как-то никак. Слишком труслив он был для поступков плохих и слишком ленив для поступков хороших. А потому старался жить просто по закону, так чтобы не к чему было придраться.
Лишен был Игнатьев субстанций и куда более важных. Не было у него ни желаний, ни страстей, ни стремлений, а вместе с ними в жизни его отсутствовали и неудачи, и успехи, и минуты жесточайших сердечных волнений и минуты глубочайшей душевной радости. Не знал Игнатьев этих чувств, а потому жил спокойно.
И даже сейчас, немного удивленный, маленько ошарашенный, но в целом ужасно безразличный, сидел он и ждал, так сказать, решения.
Была у него уникальная способность принимать уже существующие правила игры. Ни вопросы, ни сомнения, ни даже идеи не посещали счастливые в своем спокойствии душу и разум Игнатьева и с каким-то удивительным, клиническим равнодушием проживал Игнатьев свою жизнь, а теперь и смерть.
Долго еще длились божественные препирательства и толку доподлинно их пересказывать нет, ведь, по-большому счету, все божественные судьи сходились в том, что Игнатьев загнал их в тупик.
- Личность совершенно невнятная,- говорил один.
- Темная лошадка, - поддакивал второй.
- Неблагодарный! - восклицал тот, что с певучим басом.
- Но ведь и не злодей? - вполне резонно заявлял четвертый.
- А тут и не поймешь, что хуже, амеба или злодей? - не менее резонно возражал пятый.
Так и не договорившись, а договориться и впрямь было совершено невозможно, решили они от Игнатьева избавиться и вернуть его блеклую душенку в тщедушное тельце. Как говорится, нет человека - нет проблем.
***
Игнатьев проснулся ровно в 7. С удивлением осмотрелся. Обрадовался, обнаружив себя в привычной обстановке и, позавтракав, отправился на работу.
- Сон, определенно сон! - думал он, трясясь в метрополитеновской давке.
Как ни в чем не бывало сел он за свой рабочий стол, сидел он за ним уже лет пятнадцать, и насколько могла ему позволить его бесцветная сущность, погрузился в работу. К обеду он еще раз вспомнил о ночном происшествии, но вкусный запах борща, вполне реальный, и аромат сосисок в министерской столовой окончательно уверили его в том, что весь тот нелепый суд ему попросту приснился. Решив, что все дело в переутомлении, Игнатьев попросил предоставить ему двухдневный отпуск и получив подписанное начальником отдела кадров заявление, удовлетворенный отправился домой. На следующий день, глотая витамины и потягивая малиновый чай перед пузатым телевизором, доставшимся еще от родителей, он уже и не помнил о случившемся.
(с) написано Лорой Силин