Автор: Николай Соснов
Рассказ основан на реальных событиях
Наступление катилось вперед неудержимой волной, сминая кордоны, проламывая преграды, перехлестывая редкие очаги яростного сопротивления обреченных. И только на важнейшем участке у деревни Надежино, там, где, кровь из носу, требовалось перерезать железнодорожную ветку, по которой поступали подкрепления в уездный центр, оно не мчалось, а уныло карабкалось, вяло откусывая от обороны врага кусочек за кусочком. Когда Жигалов прибыл из штаба, чтобы навести порядок, и ознакомился с информацией разведчиков, он сразу понял, что им противостоит не какой-нибудь скороспелый атаман, выдвинутый ненастьем гражданской смуты, а матерый вояка академической школы, прошедший зверскую практику недавней мировой войны.
Первое впечатление скоро подтвердилось: Надежино защищали остатки бригады генерала Журавлева, Георгиевского кавалера, за хитрость и коварство прозванного в старой армии «окопным лисом». Особенно хорош был «окопный лис» в защите рубежей. Ходила даже поговорка: «Лучше синица в руке, чем Журавлев в обороне».
Жигалов запросил дополнительные войска и пулеметы, бегал с наганом, поднимая людей в атаку, и в конце концов, положив массу народа, буквально по трупам сумел вклиниться с флангов в позиции Журавлева. Прикрыться тому было нечем, кончались патроны, и к вечеру субботы Надежино пало, отдав победителям горстку сожженных дотла хат и сотню пленных. Но Жигалов опоздал: противник успел подтянуть резервы, подогнал бронепоезд и прикрыл железную дорогу, закупорив стальной пробкой важнейший кровоток наступления. Блестяще начатую операцию постиг внезапный инфаркт, и волна теперь медленно подавалась назад массой изуродованных, пропитанных грязью и потным бешенством тел.
Жигалов тоже взбесился. Он дошел до высшей степени внутреннего накала, когда из штаба поступило распоряжение относительно пленных. В сопровождении своего помощника Долгова Жигалов явился в чудом уцелевший сарай, где отдельно содержался генерал Журавлев, с мыслью разнести мерзавцу мозг из револьвера.
Журавлев встретил визитеров, сидя на единственном колченогом табурете. В свете лампады его строгое худое лицо под шапкой белых волос смотрелось иконописно. Тускло поблескивал на мундире одинокий орденский знак. Отрешенный вид генерала сильнее разозлил Жигалова. Этот тощий индюк еще смеет восседать, как ни в чем не бывало! Жигалов уже совсем было собрался прикрикнуть на пленника, но сообразил, что генерал нарочно демонстрирует спокойствие, и начинать разговор с криков и ругани, значит, проиграть психологически, признать свое поражение перед лицом невозмутимого соперника. Поэтому Жигалов постарался взять себя в руки и тихим напряженным голосом велел:
- Встаньте!
Журавлев повиновался, но так подчеркнуто небрежно, будто получил не приказ, а вежливую просьбу, и соизволил сделать одолжение собеседнику. Снова вскипев, Жигалов на этот раз быстрее подавил в себе гнев: «Он меня провоцирует. Так я ничего не добьюсь. Надо взять другой тон».
- Вы доставили много проблем, Василий Юрьевич, - сказал Жигалов. Генерал слегка наклонил голову, взгляд его сделался светски-любезным: мол, рад услужить. - Однако, мы умеем ценить талант и помним ваши прежние заслуги. И понимаем, что в гражданской войне не всегда все решает личное желание человека. Велика роль случайных обстоятельств. Командование поручило мне передать вам предложение: переходите на нашу сторону, и все будет забыто. Сразу возглавите стрелковый корпус.
Журавлев прошелся по скрипучему полу сарая туда-сюда, будто бы раздумывая, потом приблизился к Жигалову и посмотрел ему прямо в лицо. Губы генерала слегка скривились в намеке на презрительную усмешку:
- Что, мне, дворянину, и к вам? Знаете ли, сударь мой, что деду моему потомственное дворянство пожаловал император Александр Первый не за фиглярские ужимки на паркете, а за пролитую в войне с Наполеоном кровь? Вы все преступники, разбойники и бунтовщики против законного правительства, а я российской армии бригадный командир. Мне на одной половице с вами стоять — уже позор. Нет, никак нельзя. Честь и седины не позволяют, сударь мой.
Журавлев говорил размеренно, без пафоса, не меняя интонации, как будто читал скучный урок тупому ученику. И еще что-то промелькнуло в его голосе, какое-то сострадание к Жигалову. Перед тем, как пристрелить, так жалеют грязную бешеную собаку.
Кровь ударила Жигалову в голову. Он искал чем бы ответить и почему-то не находил. Привычные формулы идейного катехизиса на этот раз не складывались в трескучие напыщенные фразы. На глаза попался орденский знак Журавлева. Совершенно бессознательно Жигалов протянул к нему руку. Генерал не отступил, но как-то очень ловко отстранился, так что пальцы Жигалова хватанули лишь воздух.
- Не вы награждали — не вам и забирать награду, - все так же скучно заметил Журавлев. - Или грабить станете? У вас такое поведение, как я слышал, в почете. Выпить не на что в кабаке с товарищами?
Жигалов повернулся кругом и выбежал из сарая, едва не сбив с ног опешившего Долгова. Не повезет он генерала в штаб, где ему будут задавать умные вопросы, а потом шлепнут честь по чести, с трибуналом и расстрельной командой. Журавлев его, Жигалова, трофей, и казнит его он сам.
На рассвете кучку пленных пригнали глазеть на расправу. Жигалов распорядился выскрести из близлежащих нор уцелевших деревенских и тоже доставить к месту, где на четырех столбах палачи умело прицепили веревки с петлей на конце. Журавлев шел к виселице ровным солдатским шагом, предназначенным для дальних пеших походов в полной выкладке. Забираясь на колоду, генерал обратился к своему соседу, в лихорадке предсмертного ожидания стучащему зубами юному подпоручику, нога которого раз за разом соскальзывала с приступки:
- Что же вы, сударь мой? Не робейте, поднимайтесь смело. Мы — элита, цвет российского офицерства. А они иуды, шваль на службе у негодяев. Нельзя же нам, голубчик, ронять при них военное достоинство.
- И вы тоже веселее, штабс-капитан, - попросил Журавлев офицера с хмурым желчным лицом, которому палач примерял удавку, - зачем такая кислая мина?
Прочно и основательно закрепившись на колоде, как на почетном пьедестале, Журавлев вдохнул полной грудью холодный утренний воздух и гаркнул бойцам своей бригады, жавшимся в кольце конвоиров:
- Спасибо за службу, братцы!
Пару мгновений висело вопросительное молчание, потом несколько солдат, из служивших еще при царе, что-то выкрикнули в ответ, их порыв подхватили другие, и вот по рядам прокатился нестройный рев.
- Что это? - удивился Долгов, - Что это они орут?
- Они не орут, - произнес Жигалов, медленно раздельно выцеживая каждое слово отдельной каплей, как яд. - Они отвечают генералу: рады стараться! Рады они стараться, свиньи! - И, внезапно сорвавшись на визг, приказал: - Кончайте их!
Журавлев посмотрел на последнего в их приговоренной четверке, белобрысого, ожидая, что тот скажет положенные правильные слова. Но белобрысый был молод, чуть старше испуганного подпоручика, и тоже балансировал на грани. Сосредоточившись на том, чтобы не сорваться в пучину постыдной паники, белобрысый уставился в одну точку и явно был неспособен на большее. Генерал понял: и это придется делать ему самому.
Он слегка повернулся и размашисто, чтобы хорошо видели солдаты противника, осенил себя православным крестом. Переведя взгляд с белобрысого комиссара на полковника Жигалова и поручика Долгова и выпятив грудь с блеснувшим в лучах восходящего солнца орденом Красного Знамени, комбриг РККА Журавлев торопливо, стремясь опередить палача, выкрикнул:
- Да здравствует Советская Россия!
Жигалов приказал пороть пленных красноармейцев до смерти поочередно, задав казакам работенку до вечера. На следующее утро он не досчитался одной роты: ночью поручик Долгов сговорился с солдатами и, сняв боевое охранение, увел подчиненных к красным. Окопный лис и в людях разбирался неплохо.
Нравится рассказ? Поблагодарите Николая Соснова подарком с комментарием "Для Николая Соснова".