Наш Ваня, парень, уважаемый во всём батальоне, да что там, в батальоне, во всём полку. А пришёл к нам в роту с пополнением - замухрышка - замухрышкой. Пилотка на уши сползает, из гимнастерки шея как у цыпленка торчит, а когда шел, то казалось, что сапоги сорокпоследнего размера его сами ведут. Да много их таких желторотых пацанов, взрощенных на скудной тыловой па́йке, приходили к нам на четвертый год войны.
Это уже потом они, если не гибли в первых боях, становились бывалыми солдатами. И гимнастерка по росту, и сапоги по размеру, и во взгляде уверенность появлялась.
Приписали Ваню к роте пулеметчиков, и стал он вторым номером пулемета "Максим". А потом мы узнали, что наш Ваня то, оказывается - художник знатный. Нет, он не заканчивал никаких художественных училищ, не было у него никакого образования, просто Ваня был талантище от природы.
Первым это заметил его командир расчёта, сержант Бабенко. Он как раз в тот момент с пулеметом ковырялся. Видит, а его второй номер к стенке окопчика привалился, что-то на клочке бумаги огрызком карандаша рисует, прохлаждается, значит.
Бабенко, командир строгий, хотел было уже на Ваню прикрикнуть, но тут ему стало любопытно, что это там его подчиненный на бумажке чертит. А может это наши позиции рисует, огневые точки наносит, а потом с этой бумажкой к немцам побежит?!
Подошёл он потихоньку к Ване, заглянул ему через плечо и обомлел. На листке был изображён он, суровый сержант Бабенко, склонившийся над пулеметом. Уже готовые было сорваться с его губ крепкие словечки, которыми так богат наш могучий язык, застряли где-то в горле. Он только и сумел произнести:
- Ты, это, Вань, подари мне свою картинку. Я домой отправлю.
Бабенко уже два года как на фронте, дома жена и двое ребятишек остались. Тяжело им там в деревне одним. Все здоровые мужики на фронте, одни бабы остались, и вся мужская работа теперь на их плечи легла.
Надеялся Бабенко, что после тяжелого ранения, когда он почти четыре месяца провалялся в госпитале за Уралом, ему дадут отпуск по ранению, только вот не сложилось. Дети, наверное, уже и забыли, как папка выглядит. Вот вернется он домой после победы, а они его не узнают. Сфотографироваться на фронте и выслать домой фотографию - это большая удача. Мало кому так повезет.
Слава о Ванином таланте разлетелись по батальону со скоростью света, и потянулись к Ване бойцы с нижайшей просьбой, запечатлеть их образ на бумаге. Каждый хотел порадовать своих родных весточкой, да ещё и со своим портретом.
Ваня был парнем безотказным, а за свою работу если и брал чем-то, то только карандашами и бумагой. Мог он по просьбе бойца и медальку на гимнастерке пририсовать, а уж, какие бравые солдаты выходили из-под его карандаша - любо дорого было посмотреть.
И летели на родину, на далекий Урал и в Сибирь, в Казахстан и Грузию, солдатские треугольники с портретами героических защитников. То-то радости было получить с фронта такое письмо!
Теперь наш кашевар, если узнавал, что котелки с обедом направляются в Ванин расчёт, то обязательно лишний черпак добавит и обязательно, самой густерни. Ваня ему тоже как-то портрет нарисовал и был он там изображён не с черпаком, на фоне кухни, а наводчиком "сорокапятки".
Часто Ваня рисовал Гитлера. Как он только там его не изображал! Одно непотребство, даже сказать стыдно. Бойцы, увидев это Ванино творчество, потом от хохота падали, держась за животы, а всем известно, смех на войне - дело хорошее.
Без юмора солдату никуда, иначе душа солдатская совсем загрубеет, зачерствеет, слишком много бед и невзгод выпадает на его долю.
Мы тогда в Белоруссии стояли, между боями затишье наступило, которое генералы называют ученым словом - "оперативная пауза". Ваня к тому времени уже бывалым солдатом стал, да и парнем он не робкого десятка оказался.
Как-то он с нашим кашеваром смастерил подрамник и натянул на него невесть откуда раздобытую марлю. А потом обычным углем нарисовал на ней голозадого Гитлера, лакающего из миски, а Геринг и Геббельс ему филейное место языками вычищают. Посмеялись бойцы от души, но Ваня задумал большее.
Захотелось ему, чтобы с его творчеством и немецкие солдаты познакомились. Их окопы от нас недалеко были, до нас даже голоса оттуда доносились, особенно когда их офицер какого-нибудь нерадивого солдата распекал.
Но дело это непростое - ночью на нейтралку сходить. Тут не то что немцы, но и свои подстрелить могут. Командир батальона глянул на Ванину картину, посмеялся от души, сходил в штаб полка, и по приходу дал добро.
А ночью пять человек добровольцами вышли на нейтралку, Ваню прикрывать, даже сапер с ними был, чтобы ребята на мину шальную не напоролись.
До самой колючки немецкой бойцы добрались, чтобы портрет Гитлера фрицам получше был виден, закрепили его там покрепче. Сапер вокруг несколько мин воткнул, а то вдруг какой-нибудь немец захочет этот портрет себе на память забрать без разрешения. Теперь осталось только утро дождаться.
С рассветом на немецких позициях стояла тишина, а потом, лишь солнышко осветило портрет, со стороны немецких окопов донесся такой хохот, как-будто немцев кто-то за пятки щекотал. Минут пять слышался хохот, а потом стих. Ясен пень, офицер немецкий от шума проснулся и решил узнать, что случилось.
А потом раздалась команда: "Фойер!", и немцы начали из винтовок своего Гитлера расстреливать. Но марля, есть марля, она через себя пулю пропускает, и та ничего портрету сделать не может.
Тогда со стороны немецких позиций ударил пулемет. Немецкий МГ работает, что швейная машинка, этот запросто подрамник перережет. Вот только пострелять ему долго не дали.
У наших ротных минометчиков всё пристреляно, они быстренько в немецкий окоп с пяток мин положили. Мы только увидели, как в султанах разрывов пулемёт полетел в одну сторону, а немецкая каска в другую. Наши же минометчики сразу позицию сменили, чтобы на ответный огонь не нарваться.
После этого со стороны немецких позиций снайперы заработали, пытаясь перебить углы подрамника, но наши снайперы тоже не дремали, быстро успокоили немецких стрелков, и они от этой затеи отказались.
Какой-то храбрый Ганс даже попытался доползти по ложбинке до портрета своего вождя, но мина, оставленная ночью на гостинец, не позволила ему безнаказанно стащить Васино произведение.
Терпение у немцев наконец-то лопнуло, и они начали молотить по Гитлеру из артиллерии. Конечно, вскоре немцы превратили портрет своего фюрера в труху, после чего успокоились. Наши наблюдатели были начеку, и быстренько нанесли вскрытые артиллерийские позиции на свои карты, после чего по ним ударила наша тяжелая артиллерия с закрытых позиций.
Грудь Васи вскоре украсила медаль "За отвагу", а история эта быстро разнеслась по всему фронту, обрастая самыми невероятными подробностями. Потом она стала легендой, и теперь уже невозможно было разобрать, что в этой истории правда, а что вымысел.