...С тех пор люди постарели на двадцать лет... Кому было около года — повзрослели, а мы постарели... Мы остались живы и перестали быть солдатами.
И живем.
Живем...
А тогда нам было чуть больше двадцати, и однажды утром мы пришли в лес.
Было очень рано. Часов пять.
Солнце только-только поднялось из-за края поля, и первый, еще нежаркий свет его осветил прохладные деревья.
Воздух был свежим, а стройные сосны были удивительно утренними. То есть, конечно, не все были стройными — это так, для красного словца, но утренними были все.
Утренние деревья...
Позже я как-то не думал об этом, а тогда почувствовал очень остро: деревья бывают утренние, дневные, вечерние и ночные... И не надо спорить. Такими ты видишь деревья, только когда тебе чуть больше двадцати. Это потом они становятся совершенно одинаковыми, это только потом они становятся просто лесом...
В те дни мы строили из этих деревьев наши солдатские жилища.
В землянках все пахло утренним лесом — и стены, и двери, и полы, и нары. И щеки у Коли Исаева тоже пахли утренними соснами.
Колины щеки, наверное, настолько пропитывались за ночь этим запахом, что пахли хвоей и днем и даже вечером, когда он приходил к Любе Малышевой.
Сначала он даже не знал, как познакомится с Любой. Это придумали мы.
На вечере текстильного комбината «Красная работница» мы впервые увидели эту Любу. Увидели и сразу заметили удивительное сходство.
Люба была точь-в-точь похожа на Колю Исаева. И такая же коротенькая верхняя губка, и такие же сросшиеся брови, и такой же яблочный румянец во всю щеку. Так бывают похожи только близнецы. Нам стало интересно, и мы познакомили их. Просто из интереса.
Когда теперь мы поставили их совсем близко друг от друга, сходство оказалось еще удивительней.
Не удивлялись только они — каждый из них видел в другом гораздо больше и, должно быть, совершенно другое, чем могли видеть мы.
Теперь их везде встречали вместе.
Только не надо думать, что у них было очень много свободного времени. Она работала прядильщицей на текстильном комбинате. Шла война, и трикотажная нитка часто рвалась...
Какая связь между войной и ниткой? Никакой. И все-таки нитка рвалась. Может, с качеством было неважно? А может, Люба сильно уставала?..
А он служил в армии. Правда, еще не воевал. Это страшное только предстояло, но Люба с Колей никогда не говорили о нем. Думали, но не говорили.
Весь день он таскал по полям и лесам свою пушку — «сорокопятку», глядел в окуляр прицела, кричал: «Выстрел!» — учился. А вечером чистил сапоги и, если старшина Данилко отпускал его в город Киржач по увольнительной, уходил.
Колю никто не учил дарить девушкам цветы, и Люба никогда не говорила, что ей это приятно. А лучше цветов он ничего не мог придумать, потому что если даже придумаешь, то все равно — где взять?..
И каждый вечер перед тем как чистить сапоги, он шел на луг, на берег реки Вахчилки, пониже столовой, и собирал цветы.
Коля не подбирал букет как-нибудь специально, но всегда у него само получалось так, что в городе таких цветов не найдешь.
Коля приносил в землянку охапкой и клевер, и лютики, и кашку, и еще какие-то белые, и еще какие-то лиловые, и никто не смеялся.
Один раз, правда, попробовал его подковырнуть Вася Кукин, но на нарах приподнялся на локте Гриша Набатов и негромко прикрикнул:
— Эй, ты! А ну-ка!..
И всё. Коля Исаев даже не успел понять кукинской насмешки.
Люба плакала не часто. Чаще смеялась заливисто, до слез.
В грустных сводках случались бодрые слова: «...после упорного сопротивления...», или «...противник понес значительные потери...», или «...за истекшие сутки нами сбито столько-то самолетов и подбито столько-то танков...» Но все равно, какая уж тут радость, когда наши отступают повсюду и оставляют города?
Потом наши стали наступать, но как только Люба представляла себе Колю на фронте — она не могла, она все-таки начинала плакать.
Люба была совсем девочкой. Ей было что-то лет шестнадцать или едва семнадцать, а плакала по-бабьи... Она обнимала Колю, прятала нос где-то у него под мышкой, а он держал ее за плечи и говорил по возможности солидно:
— Ну, чего ты? Ну, чего ты? Ну, погоди ты... Обойдется... Слышишь, что говорю? Обойдется...
В такие минуты Любе казалось, что он ей муж. А они даже еще не целовались. Или, может быть, и целовались...
Потом Люба смеялась. Она любила смотреть, как Коля работает. Иногда он приносил с собой топор и чинил их дом. Поправил крыльцо, ворота, стояки у колодца.
Люба знала, что топор он привез с собой из Сибири. Молодые солдаты часто привозили с собой кто гармонь, кто гитару, а он — топор.
(У Коли в роду все были плотниками, и топор он затачивал по-особому, со своим фамильным секретом.)
Потом они с Любой пили чай.
С сахаром тогда было трудно, и Коля говорил, что любит чай с одними ягодами.
Он бы мог при случае остаться ночевать у Любы. И старшина Данилко дал бы ему такую увольнительную до утра, и Любина мать не стала бы возражать — чего уж тут, раз война... Но после кино Люба всегда провожала Колю до крайних домов, и он шел к себе в часть.
У них так повелось, что совсем в самую последнюю минуту она утыкалась лицом в его солдатскую гимнастерку и затихала там, а он гладил ее по вздрагивающим плечам и глядел далеко в ночь:
— Обойдется... Слышишь ты?.. Обойдется...
И куда-то далеко-далеко отлетала война, и было кругом совсем тихо, и только высоко над ребятами негромко шумели ночные деревья...
— Обойдется...
...Но не обошлось. Колю убили. В Австрии, под местечком Гроссау, 14 апреля 1945 года.
Чтобы человек перестал жить, достаточно одной небольшой пули, а Колю убило бронебойным снарядом, каким стреляют по танкам.
Коля упал спиной на землю. Крови не было, она мгновенно запеклась бронебойный снаряд был очень горячим. Сквозь черное отверстие в Колиной груди была видна молодая, светлая трава...
Честное слово, так было, хотя это и кажется сейчас выдуманным...
Коля успел повоевать недолго, поэтому наград у него еще не было никаких, но мы написали над его могилой химическим карандашом:
«Герой Советского Союза
Николай Яковлевич ИСАЕВ
1927—1945»
* * *
...Город Киржач за эти двадцать пять лет очень переменился, и Любы Малышевой: там уже не значится. Может, она и живет еще там, только у нее теперь другая фамилия? ..
А за рекой Вахчилкой — лес.
Днем деревья нагреваются солнцем. В это время их в самый раз валить и пускать в дело: в строительство, на дрова или еще куда... Вечером деревья остывают. Освещенные низким солнцем, они едва покачиваются...
Ночью деревья чаще всего спят. Стоят темные, непонятные, почти задевая верхними ветками звезды...
А утром... Нет, этого не объяснишь! Деревья становятся вдвое моложе. Кажется, не будь у них корней, так бы и пошли шататься по лесу!
Утренние деревья, утренние деревья!.
Рано утром каждому дереву кажется, что его никогда не свалят, не спилят. Каждому дереву кажется, что все еще обойдется.
Обойдется...
Обойдется...
Яков Сегель, 1965 г.