"За семнадцать лет зафиксировано 340 поселений, и это – лишь малая часть того, что располагалось на территории в поперечнике в 120 километров"
Вообще-то это должно было быть интервью. Академик РАН и директор академического Института археологии Николай Андреевич Макаров ждал нас в Суздале, чтобы ответить на вопросы. А в итоге наша поездка превратилась в путешествие во времени. Николай Андреевич открыл перед нами целый мир Северо-Восточной Руси, которую многие ошибочно считают периферией Древнерусского государства.
Текст: Дмитрий Руднев, фото: Александр Бурый
"Семнадцать лет назад мы приехали сюда, чтобы провести спасательные археологические работы перед стройкой. И так и остались до сегодняшнего дня, — говорит академик Макаров. — Очень многое нас здесь и удивило, и заставило пересмотреть устоявшиеся взгляды".
В наш век фантастических скоростей и огромных информационных потоков мы уже привыкли к тому, что слова нередко произносятся лишь для того, чтобы заполнить тишину. И потому они зачастую ничего не стоят. И вот эта вредная привычка немного сбивает с толку в общении с Николаем Андреевичем.
У каких-нибудь политологов или журналистов-обозревателей фраза о том, что нечто "заставило пересмотреть устоявшиеся взгляды" — дежурное клише. Говорится оно просто для того, чтобы придать веса своей позиции. Когда же это произносит академик Николай Макаров, это значит, что основы научного мироздания были реально потрясены...
ОШИБКА ЖУРНАЛИСТА
Владимирский тракт не обманул ожиданий: порадовал и пробками, и авариями, а потому мы припозднились и приехали в Суздаль как раз к началу полуденного перерыва у археологов. Пока они отдыхали, было решено посидеть в кафе и пообщаться.
"Сейчас мы занимаемся двумя объектами в ополье, — говорит Николай Андреевич, стремительно шагая в сторону Суздальских торговых рядов. — Первое место — охранные раскопки на стадионе "Спартак", а второе — большой курганный комплекс в деревне Шекшово. Правда, в середине XIX века его раскопал граф Алексей Уваров. Но оба места очень интересные. Что касается "Спартака", то это пример того, как совершенно случайно культурный слой может оказаться не тронутым до наших дней. Стадион буквально спас довольно большую территорию. А в Шекшово, наоборот: и распашка была, и раскопки XIX века".
"Николай Андреевич, а правда, что скоро исчезнет музейная археология?" — не удержавшись, сразу задаю провокационный вопрос.
Лицо академика принимает мучительное выражение, и как бы через силу он отвечает: "Ну как же она может исчезнуть? Она же сквозь асфальт прорастет! Постановление Минкульта? Ну не могут административные меры взять и прервать то, что естественно и органично развивалось долгие десятилетия..."
"А стоит ли вообще подчинять, например, исторические музеи Минкульту, а не Министерству образования и науки?"
Академик сокрушенно качает головой и страдальчески смотрит из-под седых бровей: "Это общемировая практика, нигде в мире нет министерства истории. Музеи всегда подчиняются министерствам культуры. То, о чем мы сейчас говорим — вообще не проблема археологии. И это вообще не проблема".
Разговор не клеится. Николай Андреевич говорит не о том, о чем мы его спрашиваем, а о том, что в обсуждаемой проблеме важно для него самого. Например, когда зашла речь о плачевном состоянии Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, Николай Андреевич говорил не о виновных, а о том, как исправить ситуацию. Уже позже мне стало понятно, почему в самом начале нашей встречи так тяжело было беседовать и почему так легко и непринужденно мы общались в конце дня.
Ответ прост. Николаю Андреевичу интересно то, что связано с историей, с любыми, даже незначительными, но информативными находками, штрихами и поворотами в науке. Разговаривать с ученым такого масштаба на отвлеченные и якобы глобальные темы — все равно что попросить рассказать профессора Преображенского о положении дел в месткоме и лично у товарища Швондера.
ЮЖНОЕ БУТОВО ДРЕВНЕГО СУЗДАЛЯ
В археологии эпохальные открытия соседствуют с маленькими находками.
Вот мы в 800 метрах от валов Суздальского кремля, у раскопа на стадионе "Спартак". В руках у Николая Андреевича кусок причерноморской амфоры. Находка — чуть более чем заурядная. Но в глазах академика — живой огонек. Он аккуратно похлопывает ладонью по черепку и говорит: "Мы проводим раскопки не по всему стадиону, а только в тех частях, где будут стоять капитальные сооружения. Здесь планируется поставить опору для освещения поля, и мы наткнулись на замечательный погреб XII века. В нем находился развал вот этой амфоры. В них обычно возили на Русь масло и вино, это товары дорогостоящие. И целую амфору мог хранить у себя только очень состоятельный домовладелец. То, что в его подвале обнаружились эти черепки, показывает размер древнего Суздаля. Если раньше мы считали, что это — периферия города, населенная простолюдинами, то сейчас понимаем, что здесь был вполне комфортабельный район".
То есть то, что до недавнего времени здесь считали Южным Бутовом, внезапно превратилось в Рублевку.
Николай Баранов, младший научный сотрудник Института археологии РАН, разложил перед нашим приездом на раскладном столике интересные артефакты, найденные на раскопе. Вот в руках Николая Андреевича появляется ключ. Академик с ходу определяет его тип. Многие обиходные вещи ремесленники во все времена делали типовыми. Это увеличивало экономическую эффективность их труда. Подобные мелочи археологи находят часто, и они легко типологизируются, что позволяет специалисту назвать точный период, когда такие вещи производились.
"Ключи такого типа позднее XII века уже не делали, — говорит Николай Андреевич. — Если есть ключ, был и сундук, а сундук — это еще один аргумент в пользу того, что здесь жили состоятельные люди. Или вот, посмотрите — крестик. Довольно часто мы их находим в слоях домонгольского времени. Их очень активно носили, но не так, как мы теперь, а поверх одежды, демонстрируя свою принадлежность к христианству. И вот благодаря тому, что мы имеем определенную массовость этих находок и знаем о том, что подобные вещи были массовыми и в Византии, мы понимаем, что существовали не только торговые и политические связи. Велико было и бытовое влияние империи на жизнь простых людей Руси, на их повседневный быт".
"А правда, что в XI–XII веках город на Руси был христианским, а село — языческим?"
"О! Это классическая позиция советских историков: если курганы вятичей фиксируются до XII века, значит, деревня на Руси в ту пору была языческой, — улыбается академик. — Но, на мой взгляд, курганные захоронения не были демонстрацией религиозной принадлежности, а были демонстрацией определенного рода самоидентификации, ведь мы находим в них приметы именно христианских, а не языческих захоронений".
В археологии красноречива каждая мелочь. Вот в руках у Макарова спираль из бронзовой проволоки, это височное кольцо — точнейший знак, что здесь жили славяне.
РУКОТВОРНАЯ СТЕПЬ
Оставив маленький, но очень информативный раскоп, мы покидаем Суздаль и едем на северо-восток. Николай Андреевич на своей машине мчится так, что мы не успеваем за ним даже на хорошей дороге. Когда же на территории Ивановской области шоссе превращается в полосу препятствий из ям и колдобин, его машина вообще превращается в точку. Перед тем как окончательно оторваться от нас, Николай Андреевич делает остановку. Притормаживаем и мы.
"Ну вот, здесь я бы и хотел рассказать вам об ополье, — говорит Николай Андреевич и решительно уходит в нежно-зеленый луг, который простирается до самого горизонта. Он замирает, делает глубокий вдох и, будто выпив глоток местного простора, продолжает: — Это совершенно удивительная территория. Необычная. Мы фиксируем здесь необычайную плотность населения. За семнадцать лет зафиксировано 340 поселений, и это — лишь малая часть того, что располагалось на территории в поперечнике в 120 километров. Вот — село Весь. — Николай Андреевич указывает направо. — Оно возникло здесь в X веке, и если мы выйдем на его территорию и заложим шурф, то обнаружим слой X, XI, XII веков, содержащий археологические находки. И уже тогда это было большое поселение, узел расселения славян. На окраине села во время раскопок графа Уварова еще существовала курганная группа, которая была им раскопана. Мы провели раскопки одного из поселений рядом с селом и нашли слой IX века, то есть это одно из самых ранних поселений, которое мы нашли здесь за эти годы. И хотя церкви в современных селах это довольно поздние постройки XVIII–XIX веков, они, по-видимому, маркируют места церквей XII века. Потому что топография очень традиционная, ландшафт мало менялся, места поселений оставались очень стабильными. И по положению церквей мы можем оценить плотность населения XII века, то есть, глядя на них, заглянуть в Средневековье. И вот сам ландшафт, его остепненность — результат деятельности земледельцев, которые сюда пришли в X веке".
ОДИН ИЗ ЦЕНТРОВ, А НЕ ПЕРИФЕРИЯ
Наша минутная остановка затянулась почти на полчаса. Николай Андреевич увлеченно объяснял, что плодородие местных почв было не только благословением этой земли, но и проклятием, поскольку делало ее беззащитной перед степной конницей. Что после Батыева нашествия жизнь во Владимире затухает, а деревни, напротив, продолжают жить и оставляют заметный культурный слой. Я не удержался и спросил: но ведь и на Дону встречаются следы славянской колонизации самого раннего периода — IX–X веков? На что академик Макаров улыбнулся и сказал: "Да, встречаются, но там это не получило продолжения в виде государственности, а здесь — получило".
И ведь действительно, мы до сих пор воспринимаем собственную историю не с высоты современного научного знания, а как бы глазами летописца. Вот был Киев, вот — Новгород, и все князья мечтали сидеть на тамошних столах. Мы представляем поход Долгорукого на Киев за великокняжеским титулом как цель, как звезду в темном небе, к которой летит неуспокоенная душа.
А на самом деле владимиро-суздальские правители законно претендовали на киевский стол и получали его, в том числе и потому, что имели под своей властью ополье с гигантским по средневековым меркам человеческим и экономическим ресурсом. Причем в самый ранний период здесь не было доминирующего города, а существовало полтора десятка совершенно равноценных крупных поселений, скорее всего, с очень амбициозным населением. Суздаль начинает доминировать только в конце XI века, а пока он — один из крупных населенных пунктов, таких как, например, Шекшово.
СЮРПРИЗЫ РАСПАХАННЫХ КУРГАНОВ
Сюда и лежал наш путь. Когда мы доковыляли до местной церкви — удивительного по красоте здания XVII века, — Николай Андреевич уже ждал нас минут десять. "Дальше вы не проедете, ставьте машину здесь, церкви всегда были местом защиты. Будем надеяться, что с вашей машиной ничего не случится. Пересаживайтесь в мою".
Как археологи умудряются находить следы жизни тысячелетней давности — просто неразрешимый вопрос для нас, дилетантов. Поле — ровное как стол. Но археологи указали геофизикам, где провести изыскания, и те зафиксировали четкую курганную группу. Ну а дальше — больше. Плуги современных тракторов сантиметров 10–12 не достают до захоронений. Везение? Провидение? Непонятно, но к разряду чудес отнесем и то, что в XIX веке курганы — а тогда они еще были заметны — копали просто: делали шурф из вершины, если что-то находили — прекрасно, если нет — то, как говорится, и бог с ним.
Вот в 2011-м экспедиция академика Макарова находит курган, в нем уваровский шурф, на дне аккуратно сложенные кости, но в почве, в стороне от шурфа — топорик. Состояние — ужасное, кажется, что сплошная коррозия. А на реставрации оказывается, что все не так плохо — у топорика от одной щеки до другой, через обух, идет серебряная оковка, а на ней — тамга, родовой знак Рюриковичей. И еще одна — на верхней грани, в которой сделана проушина. Кстати, один из вариантов тамги Рюриковичей Украина избрала в качестве своего государственного герба.
Датировка артефакта — начало XI века. И, казалось бы, Суздальское ополье — периферия Древней Руси, но вот он — артефакт, свидетельствующий и о государственности, и о целостности всех тогдашних древнерусских территорий.
СУЗДАЛЬСКИЙ АПК В СИСТЕМЕ МИРОВОЙ ТОРГОВЛИ
Люди, жившие здесь, занимались сельским хозяйством. Продукт, который они производили, в экономике называется "товарным". Его было столько, что он не только удовлетворял потребности местного населения, но и шел на продажу.
Таким образом, был скорректирован общеизвестный факт, что Новгород, земли которого не отличались плодородием, закупал зерно в низовых, рязанских землях. Суздальское ополье, открытое для нас академиком Макаровым, было, безусловно, более привлекательным рынком для новгородцев. Точнее, суздальским купцам было проще довозить свой товар до Новгорода, нежели рязанским. И, скорее всего, именно они доминировали на рынке провианта Великого Новгорода.
О том, что в ополье шла бойкая торговля, свидетельствует масса находок. Во-первых, это монеты. Арабское серебро — дирхемы, и европейское — денарии. Стеклянные бусы, а это для X — начала XI века — всегда импорт. Есть находки украшений из природных материалов.
Через пару дней после нашей поездки археологи открыли здесь погребение женщины, в котором были найдены бирюзовые бусины. В X веке главным местом добычи этого небесно-голубого камня был либо Синай, либо иранский Нишапур.
Также бесспорное свидетельство того, что здесь процветала торговля — найденное коромыслице весов. В древности монеты делались из золота и серебра, и, чтобы совершать покупки, цена которых была меньше целой монеты, их резали на части. Так получались деньги, которые называются "резаны". И поскольку покупательная способность таких денег определялась весом, то их взвешивали. Так что весы в те времена были таким же атрибутом торговли, как сегодня кассовый аппарат.
ПОД СУЗДАЛЕМ, НА БЕРЕГУ СТИКСА
Когда мы приехали в Шекшово, на раскопе было одно расчищенное погребение и две обозначившиеся могильные ямы.
"Далеко не все погребения находятся в центре курганной насыпи. Традиция курганных захоронений трансформируется. Может, под влиянием христианства. В этом захоронении, — показывает Николай Андреевич на прямоугольную ямку с полуистлевшим скелетом, — на христианскую принадлежность покойника указывает то, что захоронение ориентировано на запад".
Археологи часто находят могильные ямы внушительных размеров, значительно большие, чем нужно, чтобы уложить в могилу покойного и погребальный инвентарь. Возможно, размер ямы символизировал честь, отдаваемую покойному. То есть люди думали так: не будем насыпать курган, но выкажем уважение усопшему тем, что выкопаем ему большую могилу.
"Это, — продолжает рассказ Николай Андреевич, — типичное для раннего ополья погребение с интересным штрихом: все как обычно, в ногах два керамических сосуда, возле руки — нож, но вот в районе солнечного сплетения — половина арабского дирхема. В нем нет отверстия, значит, это деньги, а не украшение. Такой момент, хоть редко, но встречается. И это тоже влияние бытовой византийской культуры. Потому что там монеты в могилу клались в соответствии с очень древней традицией".
"Плата Харону?" — уточняю я.
Академик раздумывает с полминуты, качает головой и говорит: "Ну, если очень приблизительно, то — да".
БОБРОВЫЕ ЛАПЫ И ОРДЫНСКИЕ МОНЕТЫ
Следующим и последним пунктом нашей поездки стала база археологов, которая находится в "православной деревне" — короткой улочке на окраине одной из соседних деревень. Здесь стоят 10 одинаковых домиков, которые построил для своих прихожан один известный подмосковный священник. Но прихожане жить здесь не стали, и священник пригласил археологов занять одно из пустующих зданий.
На базе Николай Андреевич показал нам несколько интересных артефактов: лапу бобра и массивное кольцо, найденные в захоронении с трупосожжением. Эти вещи вылеплены из глины, подобные лапы встречаются в захоронениях на Аландских островах в центральной Балтике и здесь, в ополье. Это атрибутика языческого погребения. Помимо них на догоравшее кострище с умершим была положена конская узда степного типа. От нее остались металлические бляшки очень необычной формы. Подобных наука знает очень немного. Две-три на Северном Каспии и еще примерно столько же на Южном Урале. При этом в груде обожженных костей не нашлось ни одной конской. Там есть человеческие кости, козьи, кости каких-то пушных зверей из семейства куньих, но конских нет.
В качестве рабочей версии археологи рассказали следующее: возможно, узда оказалась военным трофеем вместе с конем. И каким-то образом они попали в ополье. Когда умер их хозяин, люди, хоронившие его, с уздой решили расстаться, а вот коня пожалели из-за его исключительной ценности. Возможно, средневековые жители Шекшово посчитали, что его задача не возить своего хозяина по просторам загробного мира, а потрудиться над улучшением потомства у местных лошадок.
Чтобы рассказать обо всех находках, которые нам показал в тот вечер Николай Андреевич, надо писать отдельную статью. Там были и крестики XI–XIV веков, и рукоятка плети в виде головы хищной птицы, и подвесные иконки, которые носили на шее, сделанные из вислых печатей, как русских, так и византийских. Особо упомянем о небольшом кладе серебряных чешуек конца XIV века. Это монеты Суздальско-Нижегородского княжества. Все они — реплики с монет Золотой Орды. Вероятно, после Донского побоища русские княжества уже посчитали себя вполне состоятельными, чтобы чеканить собственную монету, но не настолько суверенными, чтобы делать ее оригинальной. А потому суздальские деньги, насколько позволял профессионализм мастеров и технология изготовления, повторяли ордынские монеты.
ПЕРВАЯ ЗАДАЧА УЧЕНОГО
После знакомства с находками мы все-таки сели с Николаем Андреевичем за стол и начали интервью. Он рассказал о том, что главная проблема археологии сегодня — нехватка времени осмыслить, систематизировать и найти аналогии результатам раскопок и что археологи, закончив копать в одном месте, тут же переходят на другое. Так как средства выделяются для того, чтобы копать, а не для того, чтобы осмысливать найденное. И особо актуальна эта проблема для молодых ученых.
Что организаций, в первую очередь коммерческих, имеющих право производить археологические раскопки, много, а качество их работы очень невысоко. И причиной тому — сокращение рабочих мест в бюджетном секторе для гуманитариев вообще и для археологов в частности.
О том, что качество также зависит и от количества. Ведь в США или Китае число историков и филологов, работающих в науке на государственные деньги, на порядки выше, чем в нашей стране.
О том, что конкуренция на мировом уровне существует не только между военно-промышленными комплексами или профессиональными спортсменами, но и в сфере производства научных знаний. И это должны понимать и государство, и общество.
Очень тепло Николай Андреевич отзывался о своих коллегах, об их вкладе в науку, об их открытиях. А вот о своих открытиях, о себе, о личных интересах говорить никак не хотел, сводя все к шуткам. Так же как и о своих замечательных книгах. Он считает, что написанные им книги могли бы быть лучше и их могло бы быть больше. Любимой он может назвать каждую из них. Археологом он стал, потому что больше никуда не взяли. Мы смеялись этим шуткам, пытались, как это называется на журналистском жаргоне, его "раскрутить". Но Николай Андреевич не поддавался и был тверд как скала.
"А в профессиональной деятельности, что вам греет душу? Какой момент вы с особой теплотой вспоминаете?" — спросил я под конец беседы.
"Нет смысла отвечать на этот вопрос. Я не считаю, что я вступил в возраст мемуаристов, чтобы пересказывать свою жизнь. Я еще нахожусь в действии", — ответил академик.
"А первая задача ученого — это наука?" — допытывался я.
"Нет, первая задача человека — это жизнь", — ответил Николай Андреевич Макаров.