Диего спешил. День за днём, пожираемый страхом не успеть, одержимый стремлением удержать ускользающее мгновение, он простаивал у мольберта, и тревога чертила на его лице всё более глубокие следы. До полудня, пока солнечный свет ещё не был слишком резким, он писал, как не писал никогда в жизни - запоем, взахлёб, ловя тона и линии, совершенные линии совершенного тела, в котором жила совершенная душа. Слишком совершенная для этого несовершенного мира... После полудня они лежали рядом на широком ложе, и он смотрел, как она спит у него на руке безмятежным сном богини. Взгляд Диего, словно кисть художника, скользил по лицу, запоминая, навеки сохраняя для него черты, столь неуловимо прекрасные. Он отчаялся передать эту изменчивую красоту - черты лица ложились на холст, послушные кисти живописца, но то неосязаемое, что делало их живыми и тёплыми, ускользало, и с портрета смотрела статуя, холодная и надменная. А потом она уже не могла сидеть, и тогда Диего велел ей лечь спиной к нему, и дал зер