Прославившись фильмом, где детство растворяется в постановках лермонтовского "Маскарада", Сергей Соловьев снял еще один фильм о влиянии русской классики на неокрепшие души.
Тринадцатилетняя Женя живет в Одессе, в старой квартире, где над обеденным столом висит оранжевый абажур с бахрамой, родители развернуты к пузатому телевизору, в котором поет что-то бурное Доронина, окна завешаны тюлью в крупную вязку с плоскими цветами, над раковиной наклеена реклама палетки Chanel, над кроватью – «Неизвестная» Крамского и карта двух полушарий. Квартиру, дом и весь старый двор скоро снесут по генплану. Женя носит с собой томик «Евгения Онегина» in quarto издательства «Художественная литература» и гадает по строчкам. Выпадает: «давно сердечное томление теснило ей младую грудь/Душа ждала кого-нибудь».
На последней остановке трамвая, идущего по маршруту «Автовокзал – Аркадия», на берегу сероватого моря, стоят руины. Кудяровому Володьке, сыну папиного друга, приехавшему из Москвы в гости, Женя скажет, что это дом негоцианта Рене, близкого друга Пушкина, а потом достанет из коробки акварельный портрет и пожелтевшее письмо А.С. к неизвестной и объявит себя пушкинской «наследницей по прямой».
Женя испытывает все томления юной души, пораженной бациллой классической поэзии. А вокруг 80е годы: эстрады-ракушки, подсвеченные неоном, карусели Musik-express, парикмахерская «Турист» с мужским и женским залом (в женском коротко не стригут), пляжи, плотно усеянные белыми телами прогревающихся соотечественников, танцы под советские диско-шлягеры, папиросы «Прима» и хрусткие арбузы. Володька встречает в парке московскую эстрадную певичку – шелковое платье на тонких бретельках, огромные дымчатые очки, томик Франсуазы Саган в оригинале, изящное выражение усталости – и забывает свою маленькую подругу. Женя срезает пшеничные волосы, похваленные заезжей гостьей, шьет платье из занавески, безуспешно пытается учиться курить, и, вооружившись половинкой бинокля, следит за москвичами.
В советском фильме 1982 года есть что-то уэс-андерсоновское: насупленные дети, упрямые, ревнивые и одинокие, книжки как способ укрыться от мира, странности и причуды, тщательно выстроенные интерьеры (даром что тут тесные комнатушки дряхлого дома, в каждой столько же деталей, как в американских просторах), взрослый пресный мир, в котором однако нечаянно можно найти соратника, умеющего устроить сложный поджог, разговоры все ровным тоном, где цитаты соскальзывают в повседневную речь, придумывание себе истории, не всегда точно формулируемая, но ощутимая смещённость происходящего.
У Андерсона это смещённость достигается за счет предельной стилизации, у Соловьева – за счет соскальзывания времени. У того же берега, куда приезжает на трамвае Женя, бродит Александр Сергеевич, и в минуту печали он всегда сядет рядом. И засыпает под картой мира тринадцатителетняя Женя, повторяя слова любовного пушкинского письма: «… не прошу ни о чем, я сам не знаю, чего хочу,— тем не менее я вас..» .
Мой канал в телеграме, все еще подающий слабые признаки жизни: A yellow Ticonderoga pencil