Контекст:
Начало 1921 года. Попытки возрождения Цеха Поэтов в его первоначальном "цеховом виде". На собрании присутствовали такие величины как Ходасевич, Чуковский, Мандельштам, Гумилев. Собственно сам Гумилев и исполнял на этом мероприятии роль конферансье, объявляя "новых" еще не закрепившихся поэтов. (Всё бы и хорошо, если не усердствовать в своих поэтических приёмах, изощрениях). Вот как Николай Степанович представил товарища Нельдихена:
— Все великие поэты мира, существовавшие до сих пор, были умнейшими людьми своего времени. И Гомер, и Вергилий, и Данте, и Ронсар, и Корнель, и Бодлер, и Рембо, и Державин, и Пушкин, и Тютчев заслуженно прославились не только своим мастерством, но и своим умом. Будучи умными людьми, они, естественно, в своем творчестве изобразили мир таким, каким его видят умные люди. Но ведь умные люди — это только меньшинство человечества, а большинство состоит из дураков. До сих пор дураки не имели своих поэтов, и никогда еще мир не был изображен в поэзии таким, каким он представляется дураку. Но вот свершилось чудо,— явился Нельдихен – поэт-дурак. И создал новую поэзию, до него неведомую – поэзию дураков.
Гумилев произнес это торжественно, как и все. Публика выслушала его растерянно, не зная, следует ли это принимать всерьез или как шутку. Разумеется, это была шутка,— подобно многим лишенным юмора людям, Николай Степанович имел пристрастие к несколько тяжеловесному остроумию. Нельдихен стоял рядом и невозмутимо слушал. Потом прочел отрывки из своей поэмы «Органное многоголосье»:
Женщины, двухсполовинойаршинные куклы,
Хохочущие, бугристотелые,
Мягкогубые, прозрачноглазые, каштановолосые,
Носящие всевозможные распашонки и матовые
_____________________________________________________висюльки-серьги,
Любящие мои альтоголосые проповеди и плохие хозяйки —
О, как волнуют меня такие женщины!
По улицам всюду ходят пары,
У всех есть жены и любовницы,
А у меня нет подходящих;
— Я совсем не какой-нибудь урод, —
Когда я полнею, я даже бываю лицом похож на Байрона…
Успех был огромный. Сидевший рядом со мной (Чуковский) мой приятель Вова Познер поднялся на эстраду и под радостные клики всего зала преподнес Нельдихену большую заранее заготовленную морковку. Нельдихен принял морковку с поклоном и сунул ее в жилетный карман, как цветок.
(Чуковский)
Слушатели улыбались. Они не покатывались со смеху только потому, что успели нахохотаться раньше: лирические излияния Нельдихена уже были в славе. Их знали наизусть. Авторское чтение в «Цехе» было всего лишь обрядом, одной из формальностей, до которых Гумилев был охотник.
(Ходасевич)
Про прекрасного Поэта, незаслуженно обделённого вниманием:
Красивый и экстравагантный, слишком самобытный и вообще верлибрист, недостаточно эпатажен и экспериментален для футуристов, "не подражатель, но продолжатель дела Уитмена". Для нас Нельдихен начинается и заканчивается в одном сборнике "Органное многоголосье" 2013 года. В котором за поэта говорят цитаты остальных поэтов серебряного века и собственно сами произведения.
Отрывок из "Искренности":
<...>
И ты начнешь понимать обет лирических молчаний.
И заметишь тогда, как собачка перегоняет заднее колесо,
Как мальчуган пальцем протыкает сбитый с тополя листок,
Как под ногами твоими обломки кирпича
_______________________________________Перемешаны с камнем и сухолистьем,
Как проходит девушка, раскидывая прической,
Как при солнце радугой цветет пушок на твоем носу,
Когда на него глаз скосишь,
Как везёт грузовоз ворохи сукна второсортного.
И тебе захочется, — сознайся, — ведь захочется
Стащить отрез, хоть один ?
Ты, конечно, не стащишь, побоишься, не сумеешь, —
Можешь попробовать;
А если у тебя ничего не выйдет иди и выйди из города.
Там, в полях, рощах, подсчитывать нечего,
Там всё бесспорно, будто после любовного наслажденья,
<...>
Это настоящий клад, который приятно читать. Удивительно современная для наших дней поэзия.