Открытое письмо, которое старший научный сотрудник Института хирургии имени А.В.Вишневского Ольга Андрейцева опубликовала в сети «Врачи РФ», быстро разлетелось по Интернету. Рассказывая о проблемах института, врач невольно поставила диагноз всей нынешней системе здравоохранения. Под текстом письма (можно прочесть здесь), в котором говорится о коррупции, финансовых махинациях, дискриминации врачей пенсионного возраста, минимизации или отсутствии закупок лечебных препаратов и расходных материалов к операционному оборудованию, — множество комментариев: «Ситуация типичная». «Знакомо до боли».
Врачи — особая каста. Здесь не принято выносить сор из избы. Я захотела понять, что двигало человеком, решившим нарушить неписаное правило и в одиночку сразиться с системой. Позвонила Ольге Андрейцевой и договорилась о встрече.
— Ольга Ивановна, коллеги по институту поддерживают ваш демарш?
— На самом деле они и сподвигли меня на это. Я со школьных лет неплохо пишу сочинения, вот и написала все, о чем мы постоянно говорим между собой. Показывала письмо ребятам — его читали, давали советы. Получился такой вот коллективный труд. Люди по крохам несли мне информацию, одному человеку такого не поднять. Им жаль меня, потому что сейчас на меня сильно давят. Но все же очень просят, если остались сила, не останавливаться.
— Письмо подписали вы одна…
— Я сразу решила, что никого не буду тянуть в эту войну. Если с самого начала рассчитывать только на себя, не будет и разочарований. Кто-то из соратников отошел в сторону, кто-то не берет трубку, когда я звоню. Я понимаю это и не перезваниваю: у людей семьи, страх потерять работу. В институтских коридорах стараюсь особо не задерживаться и ни с кем не беседовать, чтобы на людей не пала тень. Недавно мне устроили очередное судилище на заседании этической комиссии, созданной специально ради меня. Видела, как стыдно было коллегам-врачам участвовать в этом действе. Давление мощное. Еженедельную пятничную общеинститутскую конференцию превратили в настоящий процесс по делу Андрейцевой. Молоденькие ординаторы даже перепугались: кто же эта Ольга Ивановна, которая развалила институт Вишневского… Сегодня главный врач угрожал мне прокуратурой и судом за очернение чести и достоинства института.
— Не боитесь?
— Не боюсь. Как говорил один известный персонаж, правду говорить легко и приятно. То, о чем я написала, — правда. Так плохо, как сейчас, в институте Вишневского еще никогда не было. Рано или поздно взрыв произошел бы. Если не я, то кто-нибудь другой сделал бы этот шаг.
— У многих было впечатление, что негативные изменения в институте Вишневского начались еще перед приходом нынешней администрации.
— Именно поэтому мы очень надеялись: с приходом академика Ревишвили что-то изменится в лучшую сторону. Ждали, верили. Поначалу казалось, что так и будет — он обошел все отделения, познакомился, спросил, какие проблемы. Но потом стало ясно: его не волнует, что за стенкой его кабинета разруха. Постепенно становилось все хуже и хуже с обеспечением. То одного нет, то другого. Спрашиваешь старшую сестру: почему? Отвечает: «В аптеке не дают. Мы просим столько-то, а нам дают одну треть. Как хотите, так и делите. Выкручивайтесь». Знаете, как происходит на практике? Делается вид, что вроде бы нельзя пациентам говорить, чтобы купили и принесли лекарство, если его нет, а вроде бы и можно иногда. Но если пациент, купив лекарство, решит пожаловаться, то администрация откажется тут же: врач виноват. Поэтому одни решают говорить, другие нет. Есть ситуации, когда ты стоишь рядом с тяжелым пациентом и знаешь, какой препарат надо бы добавить в капельницу, а его нет. Поэтому или осторожно просишь родственника — принесите. Или бьешься с администрацией — купите, выпишите. Такие «всем бочкам затычки», как я, ходят, ругаются, навлекают на себя гнев администрации. А другой врач может махнуть рукой — раз нет, так нет. Ну, нельзя так работать. Мне важно, чтобы по ночам моя совесть не сдергивала меня с койки: все ли я сделала для пациента, что могла, или где-то схалтурила.
Получается, то у тебя лекарств нет, то ты везешь больного на компьютерную томографию, а томограф сломался. То ты наметил операцию с криодеструкцией опухоли, а криодеструктор вышел из строя, и ты стоишь у открытого живота… Про экстренную операционную мы и при прошлом директоре говорили. Ну, это же нонсенс — не иметь экстренной операционной в стационаре, занимающемся большой хирургией. Если на всех операционных столах идут плановые операции, а у больного возникло осложнение, его просто некуда отправить. Если у больного, предположим, возникло кровотечение, ждать окончания плановой операции он не может. Вот и приходится оперировать на реанимационной койке, где ни лампы, ни подхода хирургу, ни инструментов нет. Это дополнительный риск для жизни пациента. В такие моменты ты испытываешь жуткие ощущения. Звонишь заведующему оперблоком: «Дай стол!» Но где он его возьмет? Администрация считает, что это проблема заведующего оперблоком. Но что она сделала для того, чтобы экстренная операционная была? В чьей власти ее открыть? На это надо деньги выделить. Ведь экстренная операционная – это не только помещение со столом, лампой и наркозно-дыхательной аппаратурой, а еще и люди: анестезиолог, анестезистка, операционная сестра, санитарка.
— Может, не только руководство института в этом виновато? Врачи, которые обсуждают ваше письмо в соцсетях, пишут, что денег всюду не хватает…
— А так ли это на самом деле? Хотелось бы получить вопрос от компетентных органов. Я думаю, финансирования института Вишневского достаточно, чтобы закупить необходимое для обеспечения лечебного процесса. Но администрация экономит на всем! Приведу один пример, совсем бытовой. Перчатки. Раньше в операционных были нормальные латексные перчатки – дорого. Закупили другие. Через полчаса работы они «размокают», становятся на размер больше и висят на пальцах. В таких перчатках и посуду мыть не очень удобно, а оперировать и вовсе. Почему такие перчатки купили, с кем советовались? Наверное, они дешевле. Но за одну операцию ты порвешь их три пары. В чем экономия? Альбина Павловна Фролова, помощник директора по финансово-экономическим вопросам, задавила людей разговорами: «Вы убыточные». Она решает, что покупать, исходя из своих соображений. Каких — я не знаю. Ну, спроси ты врачей, что нужно! Взять, например, химиотерапию. Все химиопрепараты разводятся в физрастворе. Конечно, в отделение заказывается большое его количество. Альбина Павловна недоумевает: куда вам столько? Обойдетесь меньшим. Отношение такое — я здесь решаю, а вы никто.
До разговоров с нами не снисходят. Нам постоянно твердят: «Зачем вы таких тяжелых больных кладете? Зачем они нужны? Они бесперспективные — на них только расходуют деньги». У меня был пациент, который на пять месяцев «завис» в реанимации с тяжелым послеоперационным осложнением. И ты чувствуешь себя виноватым, что он еще жив, а ты все еще его лечишь. Ходишь, просишь на него препараты. Но ведь он живой. Нельзя же по-другому. Наверное, можно допустить, что управлять медицинским учреждением может экономист, но пусть он понимает, что главное — обеспечивать лечебный процесс. Считаю, что нам постоянно лгут о том, что не хватает денег в институте — может, конкретным лицам не хватает? Поэтому я и написала в те органы, которые смогут нам сказать, сколько денег выделяется и куда они идут.
— Вы начали борьбу…
— Сначала я пришла к директору. Решила поговорить с ним. Неужели он не видит, как все плохо? В институте разруха. Дочь и зять Альбины Павловны Фроловой отвечают за административно-хозяйственные вопросы и материально-техническое обеспечение. То есть, материальными ресурсами института распоряжается одна семья. Да и зарплаты у врачей сильно не такие, как обещано президентом. После этого у меня затребовали внеплановый отчет. Я отказалась его писать — прошла научная аттестация, плановый отчет о клинической работе я тоже предоставила в сроки. Вместо отчета я отправила директору служебную записку с предложениями по оптимизации работы нашего института, но получила от администрации в качестве ответа два бессодержательных листочка. Я еще раз попыталась поговорить с директором и предложила назначить меня главным врачом, так как я хорошо знаю логистику хирургической службы. В этом пункте директор мне отказал, по остальным вопросам сказал, что неоткуда взять денег. Тогда я отправила письмо президенту.
— Вы получили ответ?
— Из канцелярии президента мое письмо переслали в Минздрав. Оттуда в институт приезжала какая-то дама, походила по коридорам и парку в сопровождении представителей администрации, хотя мы ее ждали в отделениях. Администрация института подготовила для Минздрава письмо, на основании которого Минздрав написал мне четыре строчки: «По информации, полученной от Федерального государственного бюджетного учреждения «Институт хирургии имени А.В.Вишневского» Минздрава РФ, факты, указанные в Вашем обращении, не подтвердились».
— Круг замкнулся? Открытое письмо — последний шаг?
— Я упорная. Лягушка, которая попав в кувшин с молоком, будет трепыхать лапками, пока не собьет масло. На Минздрав я особо и не рассчитывала, поэтому не расстроилась. Но есть другие письма. Одно из них в прокуратуру — с фактами и подсчетами.
— Думали о том, что будет, если проиграете свою войну?
— Будет пенсия и внук. В декабре мне 55. Мне терять нечего — я хочу работать либо хорошо, либо никак. Приспосабливаться к тому, что есть, не буду. Ведь речь идет о жизнях пациентов. Многие, особенно безденежные, смотрят на тебя с надеждой — ты врач. Я стараюсь. Пациент откуда-то приехал, он живет на пенсию, он инвалид. А у нас обследования на входе платные. Кто-то говорит — нет проблем, я оплачу все. А кто-то начинает считать, хватит ли у него денег. И думаешь: ты тоже можешь оказаться в такой же ситуации. У тебя, как и у них, миллионы дома про запас не лежат. Так что, может, я делаю это для себя.
А.А.: Объективное освещение конфликта требует представить точки зрения обеих сторон. Я приглашаю к разговору оппонентов Ольги Андрейцевой.
Продолжение истории: http://alla-astakhova.ru/poslednyaya-kaplya-2/