Последний эксперимент

Немного чтива из моей Дурлабы...

Серафим вышел из помещения, в котором мы находились, и я остался один. Оглянувшись вокруг, ничто меня не убедило в том есть ли здесь ещё кто-нибудь кроме меня. Из одушевлённых существ, лишь упрямая бабочка с пепельной крошкой на крыльях билась в окно, закрашенное на половину, синей краской.

Это был уже пятый сеанс, и, по всей видимости, заключительный, так я подумал. И когда он с бледным вымученным выражением лица повернулся к двери и на ходу сказал: «Теперь всё будет по другому, теперь, тебе станет лучше»,- я крепко зажмурился, а когда открыл глаза напротив меня стоял человек в сером комбинезоне, руки его сжимали хромированный будильник «Старт». Помещение, которое меня поглотило, было подсобным, через стенку располагалась основная территория ателье швейного цеха. Серафим, средних лет мужчина с каштановой копной волос и низким голосом, являлся настройщиком швейных машинок. Вдоль стены, лишенные первоначальной привлекательности, с немой мольбой, словно старухи на паперти застыли чёрные согнутые спины никому не нужных швейных агрегатов. Человек с будильником опередил мои мысли по части любопытства, явно расстроившись, что не застал того, кого хотел увидеть, сконфуженно пробормотал: «Где он?», - мне показалось, он смотрел сквозь моё тело, обращаясь к кому-то за моей спиной, обернувшись, я никого не увидел позади себя. Он повторил вопрос, и, потоптавшись на месте, добавил: «У меня нет времени, как у сапожника сапог. Хорошо, что моя мастерская по ремонту часов, рядом», - не дожидаясь ответа, часовщик поставил будильник на стол рядом с банкой, где крепкий отвар полыни успел превратиться в целебный раствор.

Головные боли начались во время обучения в старших классах школы, сначала вытесняя все мысли, отторгая их за пределы горизонта вероятности. Постепенно трансформируясь в тысячи иголок пронизывающих каждую клетку мозга, лишая умственного участия во всех жизненных процессах. Врачи провели общее обследование, но признаков какой-либо болезни не обнаружили, считая источник боли вымышленной причудой весьма яркой юношеской фантазии. Между тем, каждый день болезненное состояние развивало другую сторону отвратительной реальности, я перестал употреблять пищу, общаться с родственниками и окружающими людьми; спать приходилось, положив голову на пластиковый мешок, заполненный мелкими кусочками льда. В течение активной части суток спасал резиновый медицинский жгут, стягивающий череп на уровне висков, от чего приходилось скрывать сей вызывающий атрибут марлевой повязкой. Порой я напоминал себе брахмана, увлечённого магической игрой внутренней борьбы с острым копьём судьбы, которое скорее брало надомной верх, так как жгут и повязка уже не помогали.

На улице, знакомые сами начали избегать встречи со мной, переходили на противоположную сторону или смущённо отводили взгляд. Однажды, возвращаясь из школы, меня обогнал человек в чёрной шляпе с полями, из-за поднятого воротника старомодного плаща черты лица не удалось рассмотреть. Мне показалось он даже не касался земли; так быстро двигался подгоняемый порывами ветра, что я повинуясь нелепому обману внешнего характера природных сил пошёл вслед за ним, а именно, в здание за порогом которого находилось ателье и прочие мастерские по ремонту человеческого хлама.

Я снова посмотрел на будильник. Рыжий циферблат с буквами вместо чисел, стрелки напряглись свинцовыми оттенками и напомнили мою боль, такие же расчётливые как иголки в моей голове. Неподвижный механизм пребывал в состоянии комы, часовая стрелка лежала на букве «Д», минутная выбрала «А». Банка с отваром полыни отражала будильник, и в глубине жёлто-зелёного зелья, мне показалось, минутная стрелка обладает силой и властью всего отражения. Иногда, отражение теряет смысл, теряет нить, которая сшивает образы по шаблонам из твёрдого картона. Неровные строчки, подгибы, потайные складки уже не имеют значения, свет преломляется, чтобы скрыть нелепую форму, придать значительный объём в отражённой материи. Бабочка старательно билась о синюю полоску на окне, перебирая цепкими лапками по искусственному небу в уродливой раме с одной форточкой.

Когда я зашёл в ателье, то буквально столкнулся с человеком в плаще, моя растерянность была очень заметна, он улыбался, и казалось, ждал меня. «Вы умеете летать? - это первое, что пришло мне в голову от чего тут же стало страшно, - могу поспорить, видел вас парящим над землёй, видимо практика левитации у вас хорошая». Мужчина не удержался и засмеялся, не совсем обычно, по-доброму. Затем, опустив воротник плаща, громко сказал, измерив лукаво прищуренным взглядом портного, прикидывающего условные размеры потенциального клиента: «Скажи, как ты можешь спорить, если ты болен? Ты не готов утверждать с полной уверенностью, потому что сам не очень уверен в том, болен ли ты на самом деле». Он махнул рукой, приглашая следовать за ним, мы оказались в помещении с пыльными стенами и ненужными запчастями непонятно чего. Где-то рядом работали швеи, заставляя острые иголки быть послушными, рисуя строчками по мёртвым тканям.

Серафим, так он представился, небрежно кинул связку ключей в коробку из под обуви на столе. Осмотревшись, комната напомнила старую отцовскую машину, которую использовали в исключительных случаях, забывая порой о её существовании. Рядом с входной дверью висел пожелтевший листок с описью, возможно инструментов или бытовых приборов: Крылья – 4 шт.; Платформа – 2 шт.; Ступень – 5 шт.; Синхронизатор – 1 шт.

В центре комнаты стоял деревянный табурет, Серафим наблюдал за мной, скрестив на груди руки. «Объясни в двух словах свои страдания с головной болью?» - он указал на табурет, чтобы я присел. «Очень часто я ощущаю признаки чужого присутствия, причём присутствие настолько материально и осязаемо, что внешнее воздействие начинает исключать любую возможность альтернативы, прокалывая каждое нервное окончание в голове, когда я пытаюсь установить причину». «Подожди, ты сводишь меня с ума, я же просил в двух словах», - он закурил, выпуская струю дыма в ожидании ответа. «Ну не знаю, наверное, колпак смерти», - мне сразу захотелось замолчать и больше ничего не говорить, как будто сболтнул лишнего. Пространство наполнилось дымом его сигареты, на секунду, всё окружающее представилось небольшим храмовым залом, Серафим сделал шаг вперёд, и комната приобрела свою привычную атмосферу. «Слышал когда-нибудь об «эффекте Бога»? Так вот, фактически, всё это означает: просто сидеть, ничего не делать. Если ты можешь сидеть, ничего не делая телом, ничего не делая умом, это становится гармонией, но это трудно», - и как бы в подтверждении последних слов сделал шаг назад. «Неужели так трудно просто сидеть и ничего не делать?» - моё выражение лица стало глупым и скучным. «Тебе будет мешать ум», - «То есть, как будет мешать?» - «Представь, ум – точно как толпа, мысли – люди. И поскольку мысли присутствуют непрерывно, ты думаешь, что этот процесс необратим, если отбросишь каждую индивидуальную мысль, ничего не останется. Ума, как такового нет, есть только мышление». Я почти интуитивно начал понимать бесполезность медицинского жгута на моей голове. «Отбросить мышление, означает, ничего не делать. Сидеть. Пусть мысли стихнут сами. Пусть ум отпадёт сам собой. Просто сиди, смотри на стену или в окно, вообще ничего не делай. Ты словно уснёшь на яву – ты ощутишь бодрость в расслаблении, но тело начнёт засыпать. Ты останешься бдительным внутри. Мысли стихнут сами собой и потекут словно ручей. Каждый раз, когда твой ум пересекает желание, твоё «острое желание», ручей становится мутным. Поэтому сиди и ничего не делай, именно так ты поймёшь, что твой ум - это не ты. Кстати, «колпак смерти» твоих рук дело, ты сам его себе одел на голову. «Допустим, - у меня появились подозрения, - но как мне жить без ума, это на самом деле идиотизм, что мне даёт такое состояние?» Это даёт тебе разум, чистый разум», - когда он говорил эту фразу, его глаза стали влажными, я видел в них своё отражение, нелепое, скомканное существо. «Попробую ещё раз тебе объяснить, разум – это часть твоего сознания, а мышление или память, как хочешь, назови – часть твоего мозга». Чувствовалась дикая усталость, но она была лёгкой, приятной, такое бывает, когда целиком уходишь в интересное занятие, параллельно с определённой нагрузкой. «Твоя проблема в том, что ты связываешь себя с умом, ты забыл себя, потому что твоё истинное существо в глубине сердца, и оно является исключительным разумом, неповторимым. Быть всегда в уме приводит к тому, что ты становишься глупым, представь, твой ум – эта комната, значит, ты есть эта дурацкая комната со всем этим пыльным нутром». «Хорошо, где тогда разум?» - теперь я точно знал, что начал понимать его и диалог становился живым. «Твой разум за пределами этой комнаты, надо лишь быть бдительным и жить каждое мгновение, полностью осознанно», - за стеной стрёкот швейных машинок прекратился, видимо дирижёр, управлявший всей этой какофонией звуков, неожиданно выронил из рук свой невесомый инструмент. Воспользовавшись паузой, я спросил: «Скажи честно, ты, правда, умеешь летать?» «Может это звучит безумно, но иногда хочется оторваться от земли, оборвать, то единственное, что связывает с окружающими людьми», - опираясь спиной на стену, он закрыл глаза и начал насвистывать незнакомую мелодию, в ней не было ностальгии, не было памяти, она была простой, как его разум.

Понятие времени исчезло, я не помню, сколько здесь сидел на этом чудовищном табурете. Возможно, время становится мелкой точкой, которую не замечаешь, если находишься между осознанным выбором и вынужденным действием. Я ощущал себя обманутым и всеми покинутым, так подло, мне показалось, что я стою абсолютно голым перед огромной толпой людей. Откинув в бешенстве табурет ногой, почти в слепой ярости, я вскочил на ноги и обхватил голову руками. Глядя на бестолковую бабочку, пальцы лихорадочно ощупывали голову в поисках повязки, но её не было. Подбежав к столу, я схватил будильник, с силой швырнув его в окно, наполнил воздух звоном и осколками. В разбитой оконной раме возникло спокойное лицо Серафима: «Когда будешь выходить, закрой за собой дверь. И никогда. Слышишь. Никогда больше сюда не возвращайся».