Ошибочно считать максималистами лишь тех, кто живёт по принципу: всё или ничего. Максимализм бывает и другой – в способности брать всё лучшее от жизни. Софико Чиаурели была из этого числа: много снималась, получала всевозможные награды, несмотря на советский режим, путешествовала по миру. А спустившись со сцены, занималась семьей, дрессировала медведя и… вооружившись молотком, сама строила дом. Словом, жила по максимуму. Как ей это удалось?
Материал опубликован на портале "Частный корреспондент".
Казалось, сама судьба устроила всё так, чтобы она с малых лет привыкла жить в полную силу. Даже родиться ей посчастливилось не где-нибудь, а в одной из известнейших семей Советского Союза: отец Михаил Чиаурели прославился на весь мир, сняв фильм о Сталине – «Падение Берлина» потом изучали аж в Американской академии искусств. Мать, Верико Анджапаридзе в известности мужу не уступала – вошла в десятку лучших актрис планеты по версии британской энциклопедии «Who is who». В общем, было в кого вырасти энергичным человеком.
А может, было наоборот - катализатором к успеху Софико стала обратная сторона её наследственности? Её с детства знали все – из-за родителей. А она не хотела быть лишь девочкой из известной семьи и добилась своего – в двадцать лет заставила весь СССР заговорить о ней как об актрисе, не менее талантливой, чем мать. И так и пошла по жизни, успевая всё: и играла с блеском, единственная со всего Союза получила семь призов «За лучшую роль» на международных фестивалях, и с тучей других обязанностей, которые взяла на себя сама, справилась достойно. Была и депутатом, и телеведущей, и основателем театра, и даже архитектором – и всё это живо, с задором, словно ей всё давалось легко.
Но так ли было на самом деле? Разобраться помогают близкие Софико Михайловны.
Резервуар энергии
О Софико Михайловне рассказывает её племянник Вано Чиаурели.
Часть нашего интервью проходит как раз в доме Софико Михайловны. «Спросите в Тбилиси любого, где жила Софико – тут же скажут адрес, - говорит Вано Борисович, устроивший мне экскурсию по дому. – Раньше тут был музей, но сейчас он не работает». И я сразу думаю, какая это ошибка – каждая вещь здесь рассказывает о жизни целой эпохи, не зря же тут перегостили все те, кто эту эпоху создавал. Со снимков на стенах смотрят Фаина Раневская, Андрей Миронов, Алиса Фрейндлих и даже Питер О`Тул. Вперемешку с фотографиями – картины: коллажи, сделанные для Софико Сергеем Параджановым (он считал её своей музой, доверил в фильме «Цвет граната» сразу шесть ролей), карикатуры, нарисованные Михаилом Чиаурели, и портреты Верико, помнящие посиделки с Ольгой Книппер-Чеховой. За столом с ажурной скатертью обедал Рихтер, а на месте, где сейчас стоят массивные кресла, раньше была сцена Театра имени Верико. Но к нему мы вернёмся позже, а пока о нём напоминает лишь бордовый занавес в кисточках.
— Вано Борисович, вы часто бывали здесь?
— Моё первое воспоминание о Софико связано с этим домом, и думаю, вы понимаете, почему оно – восторженное. К нам она приходила всего несколько раз, была слишком занята, а я у неё гостил куда чаще, и каждый поход превращался в яркое событие. Весь цвет Тбилиси собирался в её доме. Она была очень общительной.
— Вообще, какой Софико была в обычной жизни?
— Разной. Одно из моих воспоминаний о ней – как Софико приехала к нашему общему знакомому. Он сильно заболел, и мы попросили её появиться в клинике на всякий случай. Конечно, мы не сомневались в медиках, но всё же, когда больного навещает сама Софико Чиаурели, это мотивирует стараться ещё больше. И Софико приехала как всегда с работы, вечером … Обычная вроде женщина. Но вошла в больницу – изменилась мгновенно! Как-то неуловимо походка стала другая, поворот головы, взгляд, во всём облике нечто такое, что сразу ясно – публичный человек. Зашла в палату, оттуда – к главврачу, и уехала, всё очень быстро. И тем не менее, это был фурор – такая личность! Но больше персонал покорило то, что Софико при этом оказалась простой в общении. Они-то ждали Актрису. А Софико умела себя преподнести, но всегда оставалась естественной, никого из себя не строила, и народ её за это обожал. На рынке её окружали толпами…
— Постойте-постойте, она ходила на рынок?
— А почему нет?
Это стереотип: если талантливая актриса – значит, не от мира сего, не приспособленная ни к чему женщина.
А Софико считала иначе. Она думала, что нельзя сваливать на талант банальную лень, безалаберность, что если человек одарён, то одарён во всем, и с повседневными вещами справится вовсе без труда – другие же справляются.
Так вот, Софико шла на рынок, её окружала толпа, но она не трогалась с места, пока не поговорит со всеми. Это повторялось каждый раз, но она была спокойна: что поделать, часть профессии. Тётя не видела во внимании поклонников ничего утомительного, только проявления любви, и платила им тем же. С каждым общалась отдельно - кого-то обнимет, кому-то сделает комплимент, с кем-то побеседует… Вы знаете, что такое рынок – люди разные, и дипломаты по нему нечасто ходят. Но Софико ни разу не задали бестактных вопросов. Единственное, что её смущало - продавцы рвались ей что-то подарить. А она была независимой, не хотела чувствовать себя в долгу, даже если долг – пара овощей и фруктов, старалась ненавязчиво заплатить. Получалось не всегда, ей было неловко. Но на этом всё, никакого панибратства.
Кто-то сказал, что Софико – человек, рядом с которым неосознанно начинаешь держать осанку. Такое верное утверждение. При всей мягкости тётя умела держать дистанцию. Сама же могла найти общий язык с кем угодно. Софико была очень умной, но говорила просто, много читала, отлично разбиралась в живописи, дома у неё были настоящие полотна Пиросмани.
— Великая и простая. Интеллектуалка, но понятная каждому. Откуда в ней это?
— Из семьи.
— Софико Михайловна ведь происходила из знатного рода?
— Да. Михаил Эдишерович, её отец, был не только режиссёром, но и художником. Сам одарённый, он ещё учился у знаменитого советского скульптора Якова Николадзе, а тот работал с Роденом, так что представляете уровень. Михаил Эдишерович в итоге сам стал писать отличные вещи – он собирал интересную коллекцию картин, того же Пиросмани, и его работы туда гармонично вписывались. Но себя он нашёл в кино – его фильмы нравились самому Сталину, он называл Чиаурели своим любимым режиссёром.
Со стороны матери у Софико, если не ошибаюсь, тоже были одни таланты.
Ей приходился родственник Георгий Данелия – его мама Мери Анджапаридзе была родной сестрой Верико. Сама Верико вошла в десяток лучших актрис столетия, она могла сыграть всё – её эпизод в «Покаянии» Тенгиза Абуладзе стал цитатой: «К чему дорога, если она не ведёт к храму?»
— Как у Софико складывались отношения с матерью? Говорили, ей казалось, Верико Ивлиановна подавляет её как актриса.
— Ничего подобного, у них были трогательные отношения. Софико была привязана к маме и сильно переживала, когда она умерла, хотя Верико было под девяносто. Да и кого она могла подавлять? Я помню её с детства, и во время общения с ней я не думал: актриса. Играла она в театре, а с нами была настоящей, тёплой. В их доме не переводились гости. Люди вообще любили ходить к ним в гости, у них царил уют - Софико переняла чувство вкуса от родителей и много внимания уделяла интерьеру. Она любила классику, но в ней не было архаичности. Наоборот, в доме Софико всё было живо, витал дух творчества. Она старалась его во всём поддерживать. Даже накрывая на стол, могла перебрать десяток салфеток: подойдут к приборам или нет? А бывая за рубежом, смотрела, как там оформляют дома, и когда возвращалась, мы только и слышали от неё: «А это я видела в Испании, решила попробовать сделать так же».
— Несоветский подход к жизни.
— Не забывайте, она могла его позволить, власть любила её семью, и сама она была депутатом Верховного Совета. К ней не было претензий.
Софико всегда знала, что делает, тонко чувствовала ситуацию и понимала, что можно, а что – нет. К тому же повторюсь: если не считать поездок и приёмов, она была обычным человеком – много работала, занималась семьёй. Как все, в общем.
Если не ошибаюсь, Софико рано вышла замуж – за партнёра по фильму «Наш двор», будущего режиссёра Георгия Шенгелая. Это была её первая роль в кино, а потом понеслось, съёмки за съёмками… И всё же она родила двоих сыновей, Николая и Александра. Хотя актрисы при таком ритме жизни о материнстве часто забывают.
Для тёти это было неприемлемо. С годами она стала часто говорить мне: «Успешная актёрская карьера – это прекрасно, я благодарна судьбе за неё, но лучшее, что случилось со мной в жизни – материнство. Каждому человеку нужны дети». А я думал, Софико они для счастья нужны особенно. Она ладила с детьми – своими, чужими, неважно. Помню, как мирила повздоривших мальчишек со двора. Вроде бы детский конфликт, поспорили дети – завтра забудут. Но Софико воспринимала детей серьёзно. Рассадила их по углам, принялась судить. Слушала потерпевших, рассуждала, кто прав, кто виноват, а затем сказала: «Все были хороши. Миритесь!» Эдакий Третейский судья для школьников.
— Хорошо, но тогда напрашивается другой вопрос: как же она не погрязла в быту?
— А вот без понятия, феномен какой-то! Я звал её резервуаром энергии, потому что ей хотелось везде поучаствовать, всё попробовать… В ней одной будто копилась энергия сотни. И потом, она не погружалась во что-то одно с головой, а всё делала параллельно, походя. Она любила свою профессию. Когда в девяностых с работой стало туго, не отказывалась ни от каких предложений, выступала на заводах, в школах. И воспринимала эти выступления положительно, хотя кто знает, как среагировала бы другая на её месте…
— Ну да, муза Параджанова – и вынуждена играть в актовом зале без отопления.
— А я о чём! Но Софико было всё равно. «Если ты профессионал, обязан выложиться, проявить себя с лучшей стороны!» - твердила она. И реально выкладывалась на все сто, не терпела фальши, а потом общалась с публикой.
Я преподаватель, и часто водил студентов на её спектакли, она с ними разговаривала. Я изумлялся: «Ты что, не устала?» - «Нет!» Как бы она ни любила работу, жить только ею Софико было неинтересно. Она потом сама ехала домой, водила с удовольствием. Мы с Софико часто пересекались на дорогах – сидит, бодрая, за рулём любимого джипа, «здоровается», сигналит.
И впрямь, как мужчина. Джип обычно больше мужской автомобиль.
Поверьте, это ничего! Видели бы вы, как она пользовалась инструментами! Софико реально умела всё. Если во время уборки решала, что картина висит не там, где надо, то запросто брала молоток, забивала гвоздь и, довольная, вешала картину, куда нравилось. Или вот. Вы знали, что Софико любила пилить?
— Серьезно?!
— Да, по дереву! Ну, взять там пилу, вытесать, например, полочку…
— Она же потом второй раз вышла замуж. Как её мужья относились к тому, что она, актриса, тонкое по идее создание, сама пилит по дереву, интересно?
— А нормально. Вы сказали «актриса», и это действительно звучит забавно – красивая женщина, играет в театре, а приходит домой – берёт пилу, мастерит что-то. Но только звучит. С инструментами она смотрелась органично, не теряя женственности, несмотря на стереотипы, что женщины, взявшие на себя мужские обязанности, отталкивают и пугают. Недавно в Грузии вышел альбом с её фотографиями, Софико там везде красивая и разная, но мне особенно запомнился один снимок. Она спускается по лестнице, после обычного дня с детьми, гостями и инструментами, но спускается легко, в длинном платье, и все на неё смотрят с восторгом. То есть молоток на её привлекательность влияния не оказал. Я же говорю, тётя умела переключаться. А если говорить конкретно о мужьях, понимаете, дело ведь было не в том, что кроме неё некому забить гвоздь! Просто ей правда было в радость повесить картину самой. Она бы никому не позволила за себя это сделать.
Видите ли, Софико смотрела на мир иначе, нежели многие женщины – она не жила в ожидании счастья, а поступала проще - создавала его сама. Она умела находить причины радоваться жизни, а потому не позволяла себе уставать и не хотела оставаться сторонним наблюдателем ни в чём. Наверное, жизнелюбие и было секретом её бесконечной энергии, секретом Софико Чиаурели.
Софико строитель
О Софико Чиаурели рассказывает её подруга Ия Шеразадишвили.
— Со стороны брак Софико выглядел идеально, поэтому в 1980 году весть о её разводе грянула как гром – она ушла к Котэ Махарадзе. Люди не понимали смысл этого брака. Да, талантливый актёр и спортивный комментатор, Котэ стал культовым ещё при жизни из-за бесконечных острот во время матчей: «Разогревается 45 минут. Не перегрелся бы!» Или: «Мяч попал в голову защитника. Если есть мозги, возможно сотрясение». Но с другой стороны, и у Котэ, и у Софико были дети, и они не сразу приняли их союз. «Ополчились!» - комментировала она их реакцию. «Но в конце концов Софико смогла всё объяснить, - рассказывает Вано Чиаурели. – А я думал, она правильно поступила, выйдя замуж за Котэ. Знаете, что удивило меня, когда я увидел их вместе? Они были людьми не первой молодости, но свежесть чувств сделала их абсолютно молодыми. Шёл четвёртый год их совместной жизни, обычный день, я зашёл к ним домой. И тут открывается дверь, возникает Махарадзе с большущим букетом – просто так, без повода, - идёт к Софико и преподносит цветы ей. Больше такой любви я не встречал. Это был не брак, а фейерверк».
— Ия, Софико рассказывала вам о причинах развода с Георгием Шенгелая?
— Ни слова не сказала.
— Как? Даже вам, подруге?
— У Софико всегда было нечто личное, о чём она не говорила. И дело не в доверии, просто она бережно относилась к людям и что-то, их касающееся, не выносила, уважала их чувства, личное… Если делилась чем-то из отношений, то только хорошим.
— Ну, думаю, тогда о том, как она познакомилась с Котэ, она точно говорила.
— Как такового знакомства не было, они ведь работали в одной сфере, знали друг друга уже лет десять, наверное, и мысль о романе им в голову не приходила. Случилось всё, как ни странно, благодаря её матери. Верико назначили худруком театра Марджанишвили, и она пригласила Махарадзе на главную роль в спектакле. Его партнёршей была Софико, она тоже в этом театре работала. Во время подготовки спектакля всё у них и сложилось.
— Об их романе ходили легенды. Одна история о признании Котэ чего стоит: мол, услышав очередное «нет», Махарадзе заявил, что тогда он бросится в овраг неподалёку. «Счастливо!» - решила отшутиться Софико – и в тот же миг Котэ прыгнул. Софико, сама от себя не ожидая, прыгнула следом. Обратно они еле выбрались и решили не расставаться ни на минуту. Или вот я заметила, в Грузии по сей день вспоминают, как Котэ, уже официальный муж Софико, комментируя матч, зашифровано назначал ей свидания, а она должна была догадаться о месте и дате встречи. Это всё правда?
— Ох, это и правда было что-то! Котэ всегда старался угодить Софико с подарками, особенно ко Дню Рождения, сюрпризы устраивал такие, какие мог придумать только хороший фантазёр. Однажды взял и подарил ей павлина. Софико обожала животных, но не знала, что Котэ подарит ей питомца, не догадывалась, что её ждёт. А ожидало её целое представление. Вообразите: поднимается на сцену Махарадзе и выпускает павлина! А у того – хвост веером, перья переливаются, волшебство!
Вообще, Котэ часто дарил Софико животных. В другой раз принёс цыплят – столько, сколько ей исполнялось лет. А однажды подарил медвежонка.
— Что же она с ним делала?
— С ума сошла! В хорошем смысле слова. Ну задумайтесь: муж подарил жене медведя просто потому, что у неё – День Рождения! А во-вторых, медвежонок был такой милый, маленький, с соской. Софико долго его дома держала, возилась, в зоопарк сдала, когда уже совсем вымахал. Там её визиты не были редкостью, и все смеялись, что ещё немного, и половину зоопарка можно официально назвать зверинцем Софико Чиаурели.
— Они так упивались друг другом. Близкие не чувствовали себя обделёнными?
— Они изначально правильно друг друга приняли как есть, без ненужной ревности. Софико тепло относилась к близким Котэ. А у неё самой была внучка Наташка, и ей она была бабушкой, матерью, нянькой и подружкой в одном лице. К ней Софико была привязана больше всех: Наташка росла в её доме, они были схожи характерами. Это сходство не всегда было хорошо – обе темпераментные, они могли обидеться друг на друга из-за сущего пустяка. И тогда на помощь приходил Котэ. Ему подарили роллс-ройс, и он заводил его, сажал Наташку, и они уезжали кататься по Тбилиси. Катал её, пока не понимал, что злиться перестали обе, и вёз назад, домой, где их ждала успокоившаяся Софико. Он всё легко принял, ведь когда любишь женщину, не отделяешь её от её детей.
— А сами родные Софико Михайловны его приняли?
— Да. Котэ ладил с Верико. Вы же видели в доме сцену театра? Это он решил открыть театр в её честь. Не Софико решила открыть театр в честь матери, а зять – в честь тёщи! Так и появился Театр одного актёра имени Верико Анджапаридзе. Ну где такое можно было встретить, как не в их семье? Они совпали. Котэ вдохновил её, а она бегала по инстанциям, доставала деньги, выкупила участок рядом с домом, там бараки стояли… Ей не было тяжело, она это любила – всё время что-то строила. Знаете, Грузией в древности правил царь Давид Строитель, а мы её звали Софико Строитель, это была наша любимая шутка, и в ней была огромная доля правды. Софико то перестановку объявляла, то дачу строила, то бассейн рыла. Когда строить было нечего, фотографии меняла на стенах, в новые рамки вставляла. Некоторые в альбоме карточки годами рассортировать не могут, а ей было не лень!
Вот я говорю сейчас это всё и понимаю: она строила не столько дом, сколько мир для себя и близких.
— Что для неё всё-таки было главнее – работа или семья?
— Со временем Софико поняла, что ей нельзя задаваться вопросом выбора, и просто расставила приоритеты пятьдесят на пятьдесят. Сцену боготворила, но отделяла себя настоящую от образов. Выходила из театра и тут же становилась обычной домашней Софико, любила готовить, варила прекрасные хинкали, суп чихиртму.
— А в работе какая была? Как готовилась к роли?
— Софико не говорила мне, что помогает ей войти в роль, актёры редко об этом говорят, это для них интимное… Но мне кажется, общение с людьми помогало ей подготовиться. Она могла подметить одну деталь в поведении, или, образно говоря, на том же рынке бантик увидеть какой-нибудь – и всё, превращалась в другого человека! Ну и от себя в каждый образ добавляла что-то своё, конечно. Помните фильм «Девушка со швейной машинкой»? Так Софико сама всё время шила, поэтому он был ей близок. Для каждого мероприятия собственноручно мастерила платье, и никто не догадывался, что она сшила его несколько часов назад. У неё были золотые руки, все думали, она заказывает вещи для каждого вечера. Украшения к платьям, между прочим, она тоже делала сама.
Софико часто дарили бусы, она их любила, с годами у неё собралась такая огромная коллекция, что не умещалась в шкатулке. Бусы просто висели по всей спальне. Когда выдавалась свободная минутка, Софико садилась и перенизывала камни так, как хотела – и получалась элегантная подвеска, которой больше ни у кого не было.
— Говорили, на репетициях Чиаурели могла быть властной.
— Нет, скорее, ответственной, уж я-то знаю – мы работали вместе. Делали передачу «Встречи на горе раздумий», Софико была ведущей, я – автором и режиссёром. Сделать передачу ей предложила я, Софико поддержала: «Задумка интересная». Но денег не было, и связями я тогда похвастать не могла, только начинала. И Софико начала вкалывать – приезжала после работы и пахала над проектом так, словно ничем не занята. Обзванивала кого надо, ей не отказывали – Софико сама помогала многим и делала это мягко. Людям не надо было её просить, она просто приходила, спасала и не ждала благодарности. Когда развалился Союз, Софико кормила всех соседей, Театр одного актёра и театр Марджанишвили. Сама взвалила на себя ответственность за всех этих людей, тащила их на себе, и всё. Где-то снималась, покупала на гонорары еду и покупала народу продукты. Конечно, ей наверняка было тяжело, но Софико не говорила об этом – и не потому, что хотела казаться кем-то или вызвать уважение. Она просто не умела жить по-другому, не понимала, как можно помогать кому-то одному, когда плохо всем. Люди это помнили и любили её.
Конечно, бывало, кто-то её разочаровывал, не могут же все вокруг быть хорошими. Но Софико ни о ком не говорила плохо, никогда не кричала. На работе не повышала голоса, хотя съёмки – процесс тяжёлый, могла только подискутировать. Мы удивлялись: «Софико, ты железная!» Она смеялась: «Нет, упрямая». Это была правда, упрётся – будет стоять на своём, но в будущем оказывалась права. Она настаивала, только будучи уверенной в своей правоте. Если же сомневалась, то думала всю ночь, а утром звонила: «Ладно, давай по-твоему». Так было, когда мы создавали «Встречи на горе раздумий». Я предложила: «Пусть первый выпуск будет о Софико – аудитория чисто мужская, ни одной женщины в зале, кроме неё. Это будет оригинально!» А Софико ведь с детства находилась среди известных людей, и на неё это окружение правильно повлияло – она не старалась лишний раз выделиться. Поэтому она так на меня посмотрела: «Зачем?» Но я её убедила, а когда передача вышла, Софико сказала, что я была права. Она сидела на маленькой сцене, а вокруг одни мужчины: родственники, друзья, ученики, коллеги... Котэ потом сказал: «Не знаю, кто это придумал, я даже приревновал сперва, но не спорю – эффектно!» Они оба умели прислушаться к другим, признать ошибку.
— Котэ Иванович умер раньше Софико на шесть лет. Как она перенесла его уход?
— Можно я отклонюсь от темы? Вспомнила: Софико любила устраивать праздники, сама была тамадой, говорила тосты, пела, танцевала. Был юбилей Котэ, как обычно собралось много известных людей. И сидим мы, Софико шутит, все смеются, а я думаю: какая радость просто находиться с такими личностями! И вдруг испугалась: неужели настанет время, когда их не будет? Одна мысль казалась такой страшной, абсурдной… Но шло время, люди начали уходить, скончался и Котэ. Я тяжело переживала всё это, для меня Тбилиси опустел… (плачет). Простите. Просто я хотела объяснить: для нас, друзей, его уход стал таким ударом, а что говорить о Софико? Она каждый день садилась в спальне, включала видеозаписи с Котэ, пересматривала их, разговаривала с мужем. Ей было трудно. Но она держалась, ведь у неё были семья, работа, постоянные дела.
— Вы никогда не ссорились?
— Нет. Помню только один случай, но и его ссорой не назовёшь – так, конфликт на фоне усталости. Мы готовились к творческому вечеру Софико, я и её племянник Андро занимались видео, она как обычно шила. И вот уже ночь, я осталась одна монтировать, а Софико сидит рядом, шьёт тёмный балахон в цветах и постоянно вмешивается: это мне не нравится, а это нравится, это сделай так, а то – этак. Я понимала, это её вечер, и это её право – контролировать, но через некоторое время посмотрела на неё и сказала: «Софико, тебя очень много. Ты и здесь, и в кадре, и в мониторе». А вскоре она заболела. И мне больно это вспоминать, потому что вырвалось – её было много именно в тот миг, а не вообще, я просто не сдержалась. А вот Софико всегда была сдержанной, её было сложно вывести из себя. Как-то на Пасху она ждала гостей, испекла нечто творожное, разложила по вазочкам и куда-то вышла. А мне и её младшему сыну Александру страшно захотелось эту красоту попробовать. Попробовали. Потом снова попробовали. Затем ещё откусили. Короче, всё сожрали. Вот не съели, а именно сожрали, так было вкусно (смеётся). Она вернулась, увидела нас – и расхохоталась. Всё. Как сейчас этот смех помню. Надо было дорожить минутами, проведёнными с ней. Теперь нам всем так её не хватает…
Женщина-стена
О Софико Чиаурели рассказывает её сын Николай Шенгелая.
— Какой Софико Михайловна была матерью?
— Нестрогой. Больше подругой даже, чем мамой, мы были очень близки.
— Вы воспринимали её как актрису?
— Не особо. Разумеется, мы знали, кем она работает, ведь пока мы были маленькими, мама всюду таскала нас за собой. Она была востребована, но категорически отказывалась хоть на минуту оставлять нас. Поэтому росли мы типичными театральными детьми – за кулисами или на съёмках. Она играла, и мы играли – с водителями, осветителями и гримёрами. Но стоило раздаться команде «Стоп!», как мама неслась к нам понянчиться. Читала вслух сказки Андерсена, клеила с нами модели, до сих пор этот запах клея перед носом стоит… Если мы спали, усаживалась рядом и начинала вязать для нас джемперы. Хотя могла бы сама отдохнуть, но нет, она чисто физически не могла перестать о нас заботиться - всех этих «не трогайте меня, я ещё в образе» или «мне надо вжиться в роль» у нас не было. Мы с братом вообще не знали, что так бывает.
Насколько мама великая актриса, становилось ясно по гостям. Двери нашего дома не закрывались, смысла не было – всё равно кто-нибудь бы да пришёл. Какой бы артист не приехал в Грузию, сразу ехал к нам.
Я шутил: «Наш дом кипит!» У нас всегда было полно народу. Кто-то заносил цветы, кто-то – торты, потом устраивали репетиции, спорили о творчестве. Если бы мы с таким ритмом запирали дом, бегать к входной двери пришлось бы через каждые пять минут, так что у нас просто висел колокольчик – чтобы слышать звон и быть в курсе, что в доме - новый гость. И все были интереснейшие люди! Но и они держались просто, как мама. Особенно мне запомнился Ростропович. Мстислав Леопольдович оказался открытым и весёлым, мы устроили ему настоящее грузинское застолье, и он кутил весь вечер. Меня поразила его способность переключаться – минуту назад серьёзно беседовали о музыке, а теперь веселимся. Хотя и мама была такая же.
— Она постоянно была в делах… Могла на вас сорваться?
— Не помню такого. Она не выставляла себя жертвой быта или профессии, хотя много работала и домом занималась сама. Злилась только, если мы с братом просили других выполнить наши обязанности. Мама всё старалась сама делать, даже помощницы по дому у неё были чисто на подхвате, лишь бы лишний раз людей не эксплуатировать, и нас к такому поведению приучала. Однажды мы, будучи детьми, попросили за столом кого-то что-то принести. Реакцию мамы запомнили навсегда. Она сказала: «Сходите сами! Чем вы лучше, чтобы сидеть тут и командовать? Всё нужно делать самостоятельно».
— Наверняка она вас с братом и не наказывала.
— Только молчанием. «Вы вели себя неподобающе» - и всё, слова не вытянешь. Для нас это была пытка, мы сразу раскаивались, что сделали что-то не так.
— Отходила быстро?
— Смотря, что натворили (смеётся). Нет, вообще мама была терпеливой, нотаций не читала, личным примером старалась показывать, как следует себя вести. Если чего-то не понимали – спокойно беседовала, объясняла, в чём проблема. Но если выходила из себя – не дай Бог! Молчала неделями. Но я заслуживал такой модели поведения, не спорю. Лет в пятнадцать взял у деда без спроса машину и укатил с друзьями на всю ночь гулять в село. Вернулся уверенный, что последствий не будет – дедушка не заметит, а родителей нет в Тбилиси, они снимались. И обнаружил в доме… маму. Было видно, она перенервничала. Оказалось, узнав, что я пропал, она так перепугалась, что сорвалась со съёмок. Вот мама обиделась! В полном молчании провела дома два дня, а потом уехала и весь съёмочный период продолжала меня игнорировать. Помирились, только когда она вернулась. Зато я понял, что так поступать нельзя.
— А требовательной Софико Михайловна быть могла?
— Тоже нет. В общепринятом понимании мама за моей учёбой не следила, в школу не пришла ни разу. Конечно, для неё было важно, чтобы я хорошо учился, развивался, но она не принуждала нас ни к чему, как многие родители. Мама лишь ненавязчиво направляла нас, чтобы не отбить интерес. Если хотела, чтобы я подтянулся по истории, например, подсовывала приключенческие книжки – получалось не скучно, сюжет захватывал, и уже самому хотелось побольше о теме узнать. Единственное, в чём мама настояла – это в выборе моей будущей профессии. Да и то, не настояла, а просто поддержала дедушку – я в плане рисования пошёл в него, но значения не придавал. А дед в моих рисунках что-то увидел и посоветовал идти в художники. Мама согласилась. Я их послушал и радуюсь до сих пор. Живопись – действительно то, чем мне нравится заниматься по жизни.
— А в других вопросах она пыталась вас направлять?
— Вы имеете в виду, в личных? Нет, она была лишена чувства собственности, не умела давить на людей. В этом ей талант помог, талантливые люди смотрят на мир широко и мелочей не замечают. Не помню, чтобы она хоть раз отругала нас с братом за беспорядок. «Главное – отношения между людьми, а не вещи! – говорила мама. – Приберёте потом». Только однажды мама вознамерилась надавить на меня – запретила кататься на лыжах. Я мечтал быть лыжником, поехал в горы и сломал ногу. Она бросила съёмки, всю дорогу переживала, вбежала в мою комнату – и что видит в углу? Виновников всех бед, лыжи! Она прямо вынесла их из комнаты: «Никаких больше лыж!» Так переволновалась. Но я, ребёнок, горевал ещё больше. Она оправдывалась: «Пойми, я ведь твоя мама. Это тебе плевать: упал, сломал ногу – и думаешь, ай, заживёт. А я не могу так, я волнуюсь!» И всё же она не позволяла, чтобы материнский страх взял вверх и отравлял нам жизнь. На следующий день взяла себя в руки и вернула лыжи обратно: «Ладно, просто помни об осторожности, хорошо?»
Вообще, что в маме хорошо – она была лишена материнской ревности. В первый раз я женился по молодости, и она наверняка понимала, что такие браки заканчиваются чаще всего разводом, переживала, но не препятствовала: жизнь есть жизнь. Лишь сказала мне: «Поступай, как хочешь, а я всегда буду рядом с твоей семьёй и с твоим выбором. Это твоя жизнь, и ты должен распоряжаться ею сам. А я буду верить тебе». Я благодарен ей за эту позицию – просто быть рядом и любить людей такими, какие они есть.
— И позволять им ошибаться.
— Да, причём с детства. Расскажу ещё одну историю. Мама старалась с младенчества привить мне любовь к животным, у нас даже фото было: мне месяц, а я уже «сижу» на лошадке, это мама так держит меня. Видимо, оттуда у меня пошла любовь к лошадям, потому что мне было пять, мама опять показывала мне животных, и я вдруг вывернулся, подбежал к лошади и залез на неё – смотрите, я всадник! Всё произошло так быстро, что никто ничего сообразить не успел. Лошадь понесло, затем она резко остановилась, я упал наземь. Всё, что помнил потом – лицо мамы, белое от страха. Как женщина, она могла из-за стресса отругать, накричать на меня, и все бы её поняли. А она никогда не думала о себе в первую очередь. Мама решила, что я могу испугаться ещё сильнее, обняла меня и ровно так говорит: «Никуша, ну что ты? Нельзя же так просто прыгать на лошадь! Надо сперва подружиться с ней, она ведь тебя не знает. Накорми её, приласкай, а потом ты вырастешь, вы подружитесь, и она будет тебя катать». Мама говорила так уверенно, что я ей сразу поверил и успокоился. За эту способность создавать покой в любых условиях её и любили. Софико Чиаурели так и называли – Женщина-стена.
— Она сама себя таковой ощущала?
— Она не думала об этом, просто жила как жила. Мамина философия жизни строилась на одном принципе – всегда оставаться человеком, умеющим быть счастливым. Мама учила меня: «Просыпаясь утром, надо благодарить Бога за то, что он подарил тебе жизнь. Каждому при рождении даётся свой талант, и нужно опустошить себя, используя его до конца, чтобы вернуть его на благо людям. Надо ценить каждый момент, не нервничая по мелочам, потому что жизнь куда более широкая и многогранная, чем кажется – пройдёт время, ты о них и не вспомнишь. Так трать время с умом, ведь жизнь – дар с очень-очень кратким сроком использования, за который, однако, нужно успеть многое». И знаете, мне кажется, у мамы это получилось.
Само солнце
В 2007 году Софико Чиаурели тяжело заболела. Вечно занятая, она всё никак не успевала обратиться к врачам и сделала это слишком поздно – не помогло даже лечение во Франции. Но как ей тяжело, по обыкновению не узнал никто. Она самой себе запретила думать о недуге.
— Любой женщине нелегко принять возраст, а актрисе – особенно. Она переживала, что стареет?
Ия Шеразадишвили: Я не помню, чтобы Софико сидела перед зеркалом и страдала. Ей было просто не до этого. Она была вечно занята, а это спасает от дурацких мыслей. К тому же она не чувствовала своих лет. С возрастом на людей нападает нерешительность, осторожность там, где она не требуется, какая-то старческая пугливость. А она осталась немного хулиганкой, может, поэтому и среди подруг у неё было много женщин моложе, но эта дружба не выглядела материнской или нелепой. Софико осталась молодой в душе, и разница в возрасте не чувствовалась совсем.
Неужели она вообще не пыталась бороться с возрастом?
Время от времени садилась на диету, но все эти попытки заканчивались крахом (смеётся). Софико срывалась, шла на кухню, ела, и угрызения совести, что не выдержала голодовки, её не мучили. Она слишком любила жизнь и хотела наслаждаться всеми её проявлениями, хорошей едой в том числе. Да и понимала, что вряд ли продержится на одном салате, она же всё время была в движении… пока ей не стало совсем плохо.
— Как она восприняла свой диагноз?
Вано Чиаурели: Стоически. Не говорила, что боится.
Ия Шеразадишвили: Да, очень мужественно. Я не могла находиться рядом, у меня самой болел отец, а Софико, нет, чтобы думать о себе, подбадривала меня. Ей было так плохо, а она держала меня за руку и говорила: «Ия, надо держаться». Даже тут столько сострадания, представляете?
Говорят: радостью надо делиться с людьми, а страдать в одиночестве. Но Софико и одна не страдала. Нани Брегвадзе, с которой они тесно общались, давно сказала: «Софико никогда не распускается». Софико не позволила себе распуститься даже из-за болезни. Выступила со спектаклем и… уехала отдыхать на море. Не было в ней уныния: болезнь, не болезнь, а отдых – это море! Я упрашивала её не ездить: «А если тебе станет хуже?» Но Софико была непреклонна: «Ты же знаешь, что для меня море. Не поеду – вот тогда мне станет хуже». И уехала, словно ничего не происходит. На море светило солнце, и Софико радовалась, звонила мне: «Всё так лучезарно, я сама этим настроением заряжаюсь. Так люблю солнце!» А я слушала её и думала, что она, такая светлая и всегда верящая в хорошее, сама Солнце и есть.
Николая Шенгелая: Мама не прикидывалась ради нас, она правда верила, что победит болезнь. Мы все верили. Когда её не стало, тысячи люди пришли проводить маму, незнакомые останавливали меня со словами: «Не только ты потерял мать, мы все потеряли её». Её смерть стала для нас всех шоком, потому что она наслаждалась жизнью до последнего.
Зато у вас осталась исключительно светлая память о ней.
Вано Чиаурели: Безусловно! Она сама ни о чём не жалела, потому что знала, что успела многое. Во всех сторонах жизни она проявила себя сполна. Софико смогла стать гениальной актрисой, прекрасной женой, матерью и бабушкой, и наконец, настоящим человеком, научившим всех вокруг неравнодушию и чуткости. Поэтому уходила легко. Наш последний разговор был недолгим, на уровне: «Как ты себя чувствуешь?» - «Ничего». Такая слабая – и «ничего». Столько великодушия к нам, сильным здоровым людям, от уходящей из жизни женщины. Поэтому пусть мы говорили в последний раз, когда она уже лежала, я всё равно запомнил её красивой, доброй, талантливой и жизнерадостной. Такой, какой она была всегда.
Досье
Софико Чиаурели
Родилась в 1937 году, в семье режиссёра, художника, скульптора и педагога Михаила Чиаурели и актрисы Верико Анджапаридзе, вошедшей в десятку самых выдающихся актрис XX столетия, по мнению британской энциклопедии «Who is who».
Сыграла более чем в ста фильмах. Из них: «Не горюй» Георгия Данелия, «Мелодии Верийского квартала» Георгия Шенгелая, «Цвет граната» Сергея Параджанова, который доверил ей в этом фильме шесть ролей, после чего Софико Чиаурели провозгласили параджановской музой.
Единственная советская актриса, семь раз удостоившаяся приза «За лучшую женскую роль» на международных фестивалях.
Была замужем за режиссёром Георгием Шенгелая, позже – за актёром и спортивным комментатором Котэ Махарадзе.
Соосновательница Театра одного актёра имени Верико Анджапаридзе
Скончалась в 2008 году в Тбилиси.
Цитаты:
«Любовь – это большой подарок, потому что многие рождаются и умирают, так и не познав её. Это и огромное счастье, и страшное мучение. Оно способно и заставить человека высоко взлететь, и начать делать какие-то страшные вещи. Но я бы не позавидовала тому, кто не познал это чувство»
«Счастье – кратковременное ощущение. Жмут туфли, пришла домой, сняла их – Боже, как хорошо! Но бывает и другое счастье, более глобальное, когда, например, твои близкие были в опасности и вот спасены. У счастья разные баллы»
«У нас есть выражение: «Свободен сумасшедший». Почему? Он свободен, потому что абсолютной свободы нет, всё относительно. Что это такое, свобода? Где она? Мы знаем? По-моему, нет. И стремимся больше не к свободе, а к мечте».