Феодосий Иванович был человек абсолютным образом замечательный и, можно даже заявить, примечательный в некотором роде. Примечательный настолько, что, не сделав в жизни своей ничего примечательного, в моей памяти остался до сих пор, хоть и прошло с последней нашей встречи немало лет.
Все началось еще в далекие 60-е, когда Феодосий Иванович упрямо морщил конопатый носик и натужно ревел от любых поползновений в феодосьеву сторону от любящей матушки. Этакая русская красавица Матрона с косой с кулак и красными, как свёкла, щеками.
На ножки стал Феодосий Иванович поздно. Сделал как-то лениво положенные свои для умасливания любящего маменькиного сердца пару шажков и так же лениво и мягко брякнулся конопатым носом в ковер.
Да там и уснул.
Матрона была бабой во всех отношениях замечательной и дитятке желала самого всего наилучшего: кутала в пеленки-одеялки, кормила за четверых и имя даже подобрала красивое самое и громкое – Феодосий.
Феодосий же, чего уж таить, его не особо жаловал, выговаривать ленился и представлялся перед всеми коротко и емко: «Федя».
И даже это «Федя» выходило у него как-то натужно очень и лениво, а потому всякий вопрошающий непременно чувствовал себя провинившимся, поспешно извинялся и бежал прочь по своим внезапно появившимся очень важным делам, утирая выступившую на лбу испарину и укоряя себя в излишней навязчивости.
Быть может, когда-нибудь Феодосий Иванович даже смог бы получить какую-нибудь премию на конкурсе самых ленивых людей, но, скорее всего, он бы просто поленился на него прийти.
Или же даже проще – узнать о нем.
Феодосий Иванович кушал всегда только из кастрюльки или же какой-нибудь сковородки и до конца никогда, конечно же, не доедал.
Иначе пришлось бы за собою, как за последним, посуду мыть, а Феодосий Иванович этого сделать себе позволить не мог из самых же лучших побуждений, так как все его нутро этому по-человечески противилось, а против себя самого не позволяло идти глубочайшее феодосьево человеколюбие.
Жил Феодосий Иванович с матушкой, любившей его чрезвычайно, а после ее неожиданной кончины (упала с лестницы, таща в квартирку баулы с горячо любимыми сыночкой котлетками), схватил под венец первую же попавшуюся провинциальную девку, грезившую Москвой и квартирой в центре.
По странному стечению обстоятельств при рождении жену его окрестили Захарией, что было воспринято Феодосием Ивановичем в качестве некого небесного послания и вообще очень тепло: придя после женитьбы домой, он натянул свой потертый халат, лег на диван, сладко вздохнул и звал свою суженую с того дня исключительно Захаром.
Когда появился на свет Иван Феодосьевич, похожий абсолютным образом на соседа Виталия, Феодосий Иванович не стал даже заводить скандал: скандал – дело энергозатратное, а тратить энергию Феодосию Ивановичу очень не хотелось.
Как, честно признаться, и поучать уму-разуму малое дитятко, которое в скором времени было отправлено к матери Захарии в деревню вместе с родной матушкой, московской пропиской и серебряными родовыми ложками.
Вскоре, быть может, поставили бы Феодосию Ивановичу какую-нибудь страшную болезнь, но для этого нужно было бы идти в больницу и – боже упаси! – даже стоять в самой настоящей больничной очереди.
А потому однажды вечером умер Феодосий Иванович в собственной кровати, не найдя в своем горячем сердце никаких моральных сил для того, чтобы подойти к покрывшемуся пылью телефонному аппарату и вызвать Скорую.
Впрочем, не буду таить, даже и умирал он как-то лениво.