( by Леша Тишинский)
Вот – место.
Пусть здесь – мост и шлюзы, гранитный берег и песок, и неприметные, состарившиеся, заброшенные пристани. Вверх от реки – крутой, высокий, по-горному заросший склон, и человеку здесь не пройти, наверно… Над склоном узкий лесопарк, разреженный, пустынный. Подчиняясь общему изгибу, он тянется кривой полоской на северо-запад, ближе к Бору, но упирается в оградку церкви Троицы, что в Годуново. Она по-своему известна, очень.
По другую сторону набережной какие-то дома. Там за окном твоим, может происходить сейчас и дождливая ночь, и март или сентябрь; Народу здесь необъяснимо мало. Очень редкий человек прогуливается днем среди деревьев лесопарка или стоит, уставясь с высоты куда-то (конечно, за реку). А за рекой, весьма широкой, сплошной и долгий лес уходит к западу. Что дело происходит именно в Москве, представить сложно. И только лишь за дымкой леса, там, далеко, стоит неровный контур ненужного здесь, в этой сцене, излишнего и выспреннего Крылатского. Весной и летом в воздухе на набережной бывает взвешен тяжеловатый запах тины и гнильцы. Кое-где тут даже свалки, и древние распахнутые гаражи да выгоревшие остовы машин.
Почти темно. В чернильном воздухе метель да пятна фонарей на набережной в стороне, но света мало.
Какой-то свет все-таки есть. Может быть, от не видимых сейчас светил с небес, от бледности крупы вокруг лица и под ногами. Если ты в хорошо знакомом месте, особо страшного в твоей прогулке в такое время нет. Ты знаешь, чувствуешь, что там – деревья, там – берег, и там вон, кажется, река. Шагов не слышно. Только пес твой в стороне, как вепрь, доламывает куст.
Вообще, считается, что самая подходящая для приличной драмы обстановка – ночь, темнота, таинственность и призрачность. Нет, нет. Темнота, таинственность – прибежище для мелкой трусости, для путаницы. Хорошая же драма свершается открыто, при ясном свете дня. Цвет драмы – белый. И в этом отношении Москва (но не простодушно-чванливый Санкт-Петербург), конечно, дает нам ежедневные примеры высшей и самой точной пробы: здесь худшего вы ждите на свету. Да, некоторые из городов, с их белой ночью, наверстывают и тут, но пусть уж это будет – там, где-нибудь, на том нечеловеческом пространстве, которого и нет, возможно; за Москвой же – нет ничего.
Сама она, Москва, в своем подробном облике, есть мешанина слов, игра. С какого бы конца ни подойти сюда, к окраине, навстречу будут пустыри да башни. Откуда-нибудь – ветер-дворник. Этот сходу выжмет из сквозного дворика листву, собаку или человека. Забытый человек или животное потопчутся, застигнутые неудобством, оглянутся найти защиты – нет, ветер здесь повсюду. И не странно, что на просторе пустырей здесь вкопанные для игры детишек истуканы ужасны в профиль, как сами люди, сами дети. И может сняться там с земли и вылезти неслышно от заборов бродяжья стая, где седые псы умны и осторожны, словно дьяволы. Но самый мудрый, с оборванным и вислым ухом, между них – один. В разлезшемся ошейнике каком-то. Он не велик, он грязно-сер – как волк. Он зорок, точен. Страшен.
Так можно долго там идти. Как будто ты уж это знал и видел… Да, знал когда-то, видел, а может быть, и никогда не видел и не знал.
Такое не придумать, потому что оно уж есть.