(Хроника одного уголовного дела)
27
Очевидное-недоказуемое. В деле есть несколько важных моментов, которые, будучи очевидными – либо точно известными фактами, либо с практически абсолютной логической вероятностью вытекающие из событий, достоверно известных и подтверждённых документами следствия, не имеют материальных доказательств. По вполне понятным причинам. Попробую напомнить эти моменты:
Начало. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8.
Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15.
Часть 16. Часть 17. Часть 18. Часть 19. Часть 20. Часть 21. Часть 22.
Часть 23. Часть 24. Часть 25. Часть 26. Часть 27. Часть 28. Часть 29.
1. Давление следствия на подсудимых и свидетелей. Разумеется, следователи и опера не такие дураки, чтобы оставлять следы. Напомню, что ещё до официального задержания, во время «беседы», опера обещали Лёньке принести «ведро с вазелином», если он откажется писать явку с повинной. Разумеется, они этого на видео не снимали и в соцсетях не хвастались, поэтому никаких документальных свидетельств нет и не может быть. Также весьма очевидным было давление на Лёньку и на Стаса во время допросов их 24 февраля 2016 года, когда им пригрозили переводом из-под домашнего ареста в СИЗО, и Лёнька этого давления не выдержал. Причём в давлении на него участвовал и адвокат-оборотень Сатокин, который не мог не понимать последствий решения, принятого под его влиянием Лёнькой. И здесь, разумеется, документальных следов нет. Хотя мне об этом рассказал не только Лёнька, но сам Сатокин, очевидно считавший, что я одобрю это действие. Давление на меня доказуемо, но, к сожалению, только на уровне логики – для этого достаточно сопоставить дату проведённого у меня 18 декабря 2015 года обыска (выемки) с датами осмотра изъятых предметов специалистами – 20 апреля 2016 года – если бы следователи хоть чуточку сомневались в отсутствии на изъятых носителях нужных им сведений, осмотр был бы произведён не через четыре месяца после выемки, а значительно раньше. Плюс к тому отказ 5 мая 2016 года следователем Кривиной выдать мне все изъятые предметы до окончания следствия, хотя они уже были осмотрены, и ненужность их следствию была установлена, а их нужность мне была не однажды высказана и ей самой, и следователю Остапенко – до неё.
2. Предательство адвоката Сатокина по отношению к его подзащитному. Помимо указанного выше, он передавал следователям содержание наших с ним разговоров, что было случайно мной обнаружено в ходе разговора с Кривиной 9 марта 2016 года. При этом за всё время сотрудничества он ни мне, ни Лёньке ничего не сказал о предполагаемой стратегии и тактике защиты. А вот брать по 15000 рублей за каждое, даже самое незначительное действие – не забыл ни разу. В одном из случаев он дал расписку вместо квитанции, причём потом «забыл» её обменять. Расписка, кстати, до сих пор лежит у меня дома.
3. Сговор представителей следствия со свидетелем-подозреваемой-обвиняемой-подсудимой-осуждённой Поплавской с целью получения от неё нужных следователям показаний. Опять-таки, никаких документов на эту тему не существует и существовать не может – напомню, что следователи не такие уж дураки, чтобы оформлять такие вещи письменно. Но есть факты, которые весьма красноречиво говорят о существовании такого сговора. Юля была в статусе свидетеля аж до 1 марта 2016 года, когда она впервые была допрошена в качестве подозреваемой. Это притом, что ещё 16 декабря 2015 года, на первом допросе, она сообщила следователю о совершённых ею преступлениях, что, согласно части 1 статьи 171 УПК РФ является основанием для привлечения её к уголовной ответственности. Более того, из дальнейших событий ясно, что после предъявления обвинения ей, взамен подтверждения данных показаний на суде, был обещан условный срок, что видно из требования прокурора, предлагавшего применить в отношении её условное наказание, а также из факта, что Юля не явилась (!) на оглашение приговора 15 сентября 2016 года, уверенная в условности ожидавшего её срока. А для того, чтобы она не сменила показаний при рассмотрении апелляции, мамаша Смог просила Большой суд смягчить её участь и не приговаривать к реальному лишению свободы. Комментарии, как говорится, излишни.
4. Отказ свидетелю – в данном случае – мне – в даче показаний о личности Лёньки, а также о фактах давления следователей на него и меня. Этот отказ – точнее два отказа – обоими следователями – тоже не отражён в документах дела, и доказать то, что я просил следователей дополнительно допросить меня о личных качествах Лёньки, я с документами в руках не смогу. Но это – факт. Как и то, что суды обеих инстанций отказали мне в возможности выступить с заявлением на эти темы.
5. Фальсификация следователем Остапенко некоторых протоколов (протокола моего допроса 30 декабря 2015 года и протоколов выемок от 17 и 18 декабря, которые, к тому же, проводились с грубыми нарушениями требований УПК). Мне достоверно известно о трёх таких документах, но доказать с фактами в руках можно только один случай. Фальсифицированы, как минимум, три документа. Причём фальсификацию протокола допроса от 17 (эта дата в деле) декабря 2015 года доказать легко, просто сопоставив его с другим протоколом другого допроса, датированным тем же числом и тем же временем, проведённого тем же следователем, но в другом помещении, находящемся более, чем в километре от места проведения первого. Да и исправление даты на документе видно невооружённым глазом. Ну и, ко всему, я хорошо помню дату, место и обстоятельства проведения этого допроса. И свидетель тому тоже есть – мой друг Александр, который отвёз меня домой в тот вечер. Для чего было следователю фальсифицировать дату, я не знаю, но, если это было сделано, значит – для чего-то нужно было. Отсюда следует, что, в случае надобности, могли быть фальсифицированы и другие документы. Можно ли вообще доверять документам следствия, если вскрыты такие факты? В понимании всякого нормального человека – нельзя. Протокол выемки от 17 декабря 2015 года фальсифицирован полностью, поскольку такой выемки просто не было – в указанное в нём время и следователь, и я находились в совсем других местах, а моя подпись на чистом бланке, превратившемся позднее в этот самый протокол, была получена следователем Остапенко 30 декабря 2015 года под угрозой невозвращения мне компьютера, что лишило бы меня возможности работать до самого окончания следствия. В протокол выемки от 18 декабря 2015 года не были внесены присутствовавшие и участвовавшие в ней люди, которые не были представлены следователем Остапенко и не предъявляли никаких документов, что является грубейшим нарушением УПК (надо найти и уточнить статью). Подтвердить это нарушение могли бы соседи-понятые, а также моя жена и младший сын.
6. Наличие аморально-преступных действий мамаши Лолиты, выразившихся в бездействии и непредотвращении совершения вменяемых подсудимым преступлений. Разве не аморально и не преступно действие мамаши Смог, которая, увидев в компьютере несовершеннолетней дочери «переписку эротического содержания» (так в протоколах её заявления от 16 декабря 2015 года и последующих допросов), не предприняла никаких мер к прекращению этой переписки, перешедшей потом в преступления, которые она могла предотвратить одним-единственным словом? Разве не очевидно, что после такого обнаружения все дальнейшие действия проходили под её контролем? Разумеется, и тут нет никаких материальных доказательств. Точнее – они ещё не выявлены.
7. Вымогательство мамашей Лолиты у неустановленных потенциальных фигурантов дела (как минимум – восьми, по версии СМИ, основанной на показаниях самой мамаши). Почему мамаша Смог не написала заявлений против них? Разумеется, и по этому вопросу нет никаких документов. Их, собственно, никто и не искал, хотя сам факт такого вымогательства не вызывает никаких сомнений, поскольку иначе делаются совершенно непонятными мотивы заявления, написанного Смог-старшей против Лёньки и Стаса 16 декабря 2015 года. Напомню, что СМИ с подачи полиции, а полиция имела тогда информацию ТОЛЬКО из заявлений «потерпевших», сообщали, что любовников у Лолиты было не менее десяти, а заявление подано только против двоих. Скрупулёзность собранных мамашей-Смог доказательств не позволяет сомневаться, что и на остальных любовников были и координаты, и компроматы. Но… заявлений не было. Это может означать только одно – остальные фигуранты заплатили выкуп, а драконовские приговоры по нашему делу были стимулом-прецедентом для них. Платите, а то с вами будет то же самое.
8. Бездействие следствия в вопросах установления этих (восьми) фигурантов. Заявления СМИ были сделаны с подачи полиции. Однако, полиция не предприняла никаких действий по установлению остальных возможных фигурантов. Почему?
9. Разговор – точнее – попытка разговора со мной неустановленной женщины незадолго до написания этого заявления. Суть разговора свелась к тому, что была установлена моя личность путём прямого вопроса и родственная связь с Лёнькой, после чего было сказано, что ему грозит серьёзная опасность, от которой якобы можно откупиться. Примерно в конце ноября – начале декабря 2015 года во время прогулки с собакой в парке ко мне подошла женщина среднего возраста, спросившая, не являюсь ли я отцом Лёньки. Получив утвердительный ответ, она сообщила мне, что ему грозят большие неприятности, предотвратить которые можно уплатой большой суммы денег. Почему я об этом не сказал на следствии и в суде? Лишь потому, что этот факт я доказать не смог бы ввиду отсутствия свидетелей разговора, к тому же внешность подходившей я не запомнил, поскольку было темно, да и не мог я предположить, насколько это может быть важно.
10. Визит двух оперативников из Отдалённого района Большого города в мою квартиру незадолго до возбуждения уголовного дела и даже до написания заявления Смог А. В. в отношении Лёньки. Якобы для проверки правильности хранения оружия. Проверять правильность хранения оружия приходили часто, но делалось это всегда силами местного участкового, как оно и положено. Тут же пришли двое незнакомых оперативников из Отдалённого района, как следовало из предъявленных ими документов. К сожалению, мне не пришло в голову записать их фамилии и должности. Дожидаться Лёньку они не стали, но квартиру осмотрели внимательно, можно сказать даже – оценивающе…. Добавлю, что именно эти двое 16 декабря Лёньку задержали и допрашивали. Есть тут и ещё один пикантный фактик: Смог-старшая ранее работала в полиции, причём в том же самом Отдалённом районе – эту информацию сообщил мне Сатокин в самом начале нашего знакомства. Совпадение?
11. Более всего, однако удивляет необыкновенная близорукость, даже слепота судьи Скарбовой, сочетающаяся с предельной жестокостью вынесенного приговора. Действительно – приняты во внимание все доводы обвинения и полностью проигнорированы аргументы защиты. В приговоре не учтены наиболее важные смягчающие обстоятельства, а наказание Юле Поплавской выбрано фактически более жёсткое, чем требовал прокурор. Складывается впечатление, что судья вообще не читала дело, ограничившись обвинительным заключением, или же действовала по указке «сверху» – то есть из Большого суда. Или, что ещё хуже – приговор был вынесен по конкретному заказу. Трудно сказать, какой из этих вариантов хуже, но других – просто нет. Насчёт «указки» – есть сведения из достоверного источника, что такая указка, действительно, была. Однако… как же тогда статья 17 УПК, где этот вопрос рассмотрен со звенящей ясностью? Судья, присяжные заседатели, а также прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью.
12. Почему после моего заявления в суде о фальсификации документов следователем Остапенко не последовало никаких действий? Например – проверить это заявление и привлечь к ответственности фальсификатора, подвергнуть сомнению все действия следователей? А если заявление не подтвердится – то меня за заведомо ложные показания или что-то там подобное? Или фальсификация протоколов настолько в порядке вещей, что суд не счёл нужным высказаться по этому поводу? Неужели повод настолько незначителен?
Это – краткий минимум таких вопросов.