На часах было всего лишь 11:38. Я знала об этом свойстве времени, когда нечем заняться, а хуже еще, когда чего-то ждешь, время начинает просто прилипать к воздуху. Оно становится медленным, тяжелым и неповоротливым. Так было и сейчас.
11:38. Высушила волосы, уложила, усердно и, как мне казалось, долго втирала крем для ног, потом для рук, потом для лица во все положенные для этого места.
11:46. Всего лишь 8 минут прошло, дурацкое липучее время! Ни есть, ни спать, ничего не делать до самой ночи – да я с ума сойду!
Я легла на кровать, передо мной, на стене висели большие часы фирмы «Мado» с божьими коровками на стрелках и циферблате.
«Нет! Через полчаса эти коровки меня взбесят своей заторможенностью, уберу-ка я этот дорогой подарок от греха подальше!»
Я встала на кровати, дотянулась до часов, они оказались тяжелее, чем мне казалось, аккуратно сняла их со стены и положила лицом вниз на тумбочку. Вернувшись в свое исходное положение и посмотрев на пустую стену, я почувствовала облегчение.
Ну что ж, не часто человек 21 века остается один на один с собой. Кроме мыслей и воспоминаний мне больше нечем было себя занять. Непривычное занятие. Я в последний раз, так я для себя решила, посмотрела на экран телефона (время - 12:03) потом поставила на беззвучный режим и закинула под кровать мой старый добрый айфончик.
Мама сегодня звонить не будет. Мы позавчера долго общались по телефону. Я пыталась ее, впрочем, мне кажется, безрезультатно убедить, что я улетаю на несколько дней в Испанию к Ире. Это моя подруга детства. Мама хорошо к ней относится. Знает ее историю про фиктивный брак с испанцем. Знает, что я иногда летаю к ней на ее съемную мини-виллу попить мадеры. И поэтому всякий раз, когда мне нужно слиться со всех радаров, история с поездкой к Ире выручает.
Мама. Мама. Мне почти 31 год и едва ли я нахожусь еще под родительским влиянием. Просто у нее плохо с сердцем. Когда ушел папа, она осталась одна в нашем большом и некогда шумном доме. С новым ремонтом в зале, с большим плазменным телевизором в спальне, с прополотыми грядками в саду, но одна, совсем одна.
Мой друг-психолог, говорит, что я не должна ее спасать, тем, что позволяю вот так бесконечно вмешиваться и контролировать свою жизнь. Говорит, что я не помогаю ей своей жалостью, а наоборот разрушаю. Что она могла бы свое внимание направить не на меня, а на свою жизнь, и в этом было бы больше пользы и для нее, и для меня. Возможно. Но видимо, после моего неудачного замужества я нуждалась в ней не меньше, чем она во мне. И мы обе, такой заботой друг о друге, не давали одиночеству, поджидавшему ночи в углах наших с ней домов и квартир, окончательно пробраться в наши стойкие, но хрупкие сердца. Этим страхом перед мамой и беспокойством за нее, как бы это эгоистично не звучало, я помогала в первую очередь себе, это я прекрасно понимала.