...Над бескрайней приволжской степью стоит летний зной. Где-то далеко-далеко смыкается с равниной бездонное синее небо. Будто опечаленная своей судьбой, прямо у окопов склонила свои тяжелые колосья переспевшая пшеница. Сосед Гущина, немолодой солдат с бронзовым, как эта степь, лицом, срывает несколько колосков, неторопливо мнет их, тихонько дует, чтобы очистить от колкой шелухи. И вот щепотка янтарного зерна лежит на шершавой ладони. Солдат задумчиво смотрит на зерна, пересыпает их на другую ладонь, как будто хочет лучше разглядеть каждое зернышко.
— Золото, чистое золото,
— вздыхает он.
— Сейчас бы комбайн сюда. Дошел бы во-он до того поворота — и бункер доверху...
Гущин смотрит на соседа. Сразу видно — хлебороб. Болит у него душа по хлебу, что стоит сейчас неубранный на самой передовой.
— А тебе приходилось пшеницу убирать?
— спрашивает солдат.
— Нет, на заводе я работал. Токарь. Про московский автозавод слыхал?
— Кто же про него не слыхал,
— удивился сосед.
— Такой завод!
И опять оборвался разговор. Каждый о своем думает — хлебороб и токарь. А может, и об одном... Что-то подозрительно спокойно с самого утра. Уж не затеял ли что враг?
Едва уловимый над притихшей степью поплыл знакомый гул. Все слышнее, слышнее его раскаты. Увеличиваются черные точки на ясном небе. Их много, даже сосчитать трудно.
— На Сталинград идут,
— то ли себе, то ли Гущину сказал пожилой солдат.
Не снижаясь, самолеты проходят над нашей передовой. А вскоре над пшеничным полем закружились разноцветные бумажки. Это гитлеровцы сбросили очередную партию листовок. Содержание в них одно: армия «великой» Германии скоро победит, пока не поздно — сдавайтесь в плен. Бойцы тут же рвут листовки, бросают на дно окопов. У них другое в сердце: выстоять, не пропустить врага к Волге.
А в тылу на востоке слышатся глухие взрывы. Застилая горизонт, там поднимаются клубы густого черного дыма. Это только что пролетевшие самолеты бомбят город.
«Вот так же, наверное, шли они и на Москву»,
— думает Гущин.
И мысли его опять улетают в родной город. С ним связана вся жизнь молодого солдата. Там на автомобильном заводе с первых лет Советской власти работал его отец Иван Александрович. В Москве Володя окончил семилетку, а потом школу ФЗО при автомобильном заводе. Три года проработал токарем в одном из цехов, а в предвоенном 1940 году друзья и родные проводили комсомольца на военную службу. Попал он на дальневосточную границу.
Совсем недавно в числе тех, кто много раз просился на фронт, Гущин прибыл сюда, в степь между Волгой и Доном. Впервые почувствовал здесь суровое дыхание войны.
Степь тревожнее с каждой минутой. Вот справа послышался рев моторов. Стена пыли подвигается все ближе и ближе к окопам. Со склонов высотки по танкам ударили наши пушки, послышались резкие хлопки выстрелов противотанковых ружей. Фонтаны земли, огня, пыли запрыгали, закружились по пшеничному полю. Будто подгоняя этот вихрь, посыпалась, застучала неровная дробь пулеметных и автоматных очередей, замелькали в пшенице первые цепи гитлеровцев.
— Бей по передним,
— крикнул Гущин соседу.
Но тот не успел услышать этих слов. На самом краю его окопа вздыбился взрыв. Винтовку пожилого солдата, только сейчас горевавшего о неубранной пшенице, отбросило в сторону, а сам он неловко уткнулся в щедро прогретый солнцем бруствер.
— Огонь!
— долетел до Гущина голос командира.
Повинуясь этому слову, вновь застучали дружные частые выстрелы, хлестнули по вражеской цепи то короткие, то длинные пулеметные очереди.
Откатились гитлеровцы. Но не прошло часа, как опять вспыхнули огненные вихри в степи. Черными коршунами кружились в небе фашистские пикировщики, окутанные дымом и пылью, устремлялись на наши окопы танки с крестами на бортах. Казалось, стонала земля от взрывов бомб и снарядов. Но советские воины, в числе которых был и Владимир Гущин, продолжали бой, закрывая врагу путь к Волге.
Ночь. Заметно поредевшие роты отходят на восток. Тяжелее, чем обычно, кажется оружие, но еще тяжелее на сердце. Снова оставлены врагу километры родной земли, опять он, несмотря на тяжелые потери, продвинулся ближе к Волге...
Сколько таких дней и ночей пережил Владимир Гущин летом и осенью 1942 года! Он отражал атаки гитлеровцев на дальних и ближних подступа« к Сталинграду, был среди тех, кто насмерть стоял на самом волжском берегу. Горело все вокруг, рушились каменные здания, огонь побеждал металл, но не мог сокрушить волю и упорство защитников города.
И вот пришло утро 19 ноября. Самое радостное из всех, которые встречали Гущин и его боевые друзья здесь, на волжских кручах. Окопы и блиндажи, подвалы уцелевших зданий и огневые позиции артиллеристов, как сигнал ракеты, облетела весть: наши войска перешли в наступление.
В начале декабря в одном из боев за тракторный завод Владимир получил тяжелое ранение. Оно надолго приковало его к госпитальной койке. Но такова уж участь солдата: подлечился — и снова в строй. На этот раз Гущин попал на участок фронта, за которым к тому времени укрепилось название, вошедшее в историю, — КУРСКАЯ ДУГА...