Могла ли Российская империя избежать участия в Великой войне? Вряд ли. По целому ряду причин, из которых отнюдь не последняя — царские министры сами активно рвались в бой.
Чтобы понять, почему это происходило, — на фоне катастрофы русско-японской войны, неразрешенных противоречий революции, предупреждений осторожных министров (и экс-министров), — взглянем чуть подробнее на российско-германские отношения того периода.
Экономические отношения нашей страны и Германского таможенного союза определялись торговым договором 1867 года. Гигантский экономический рывок, совершенный Германией после объединения (1871 год), позволил ей занять доминирующие позиции на рынках Российской империи — 46 % от объемов импорта в Российскую империю к 1877 году.
Россия поставляла в Германию преимущественно продукцию сельского хозяйства, в первую очередь зерно. Германия в Россию — фабричную продукцию.
Политика протекционизма, продиктованная необходимостью защитить собственную промышленность от засилья немецких фабричных товаров, позволила снизить долю германского ввоза, но породила таможенную войну. Кайзер облагал все более высокими пошлинами российское зерно — основу экспорта нашей страны в тот момент. Итогом борьбы стал новый торговый договор от 1894 года, обуславливавший обоюдное снижение таможенных пошлин.
Формально потери обеих сторон от этого снижения были одинаковы, на практике же, во-первых, сохранялась прежняя диспропорция во внешней торговле, «хлеб в обмен на промышленные товары». Во-вторых, развитие сельского хозяйства в конце XIX века позволило самой Германии превратиться в крупного европейского поставщика зерна и вытеснять Российскую империю с европейских рынков.
На фоне русско-японской войны Берлин вынудил Петербург подписать в 1904 году новый торговый договор, который ущемлял позиции российского сельского хозяйства и делал экономику империи фактически беззащитной перед неограниченным ввозом немецких товаров.
Показательный факт: с 1906 года Германия начала поставки хлеба в Россию и к 1913 году фактически монополизировала рынок зерна в российской Финляндии. Еще один не менее показательный факт: ближе к Первой мировой войне доля германского ввоза во внешнеторговом обороте России составила безумные 47,5%. И это не большевистская пропаганда, а данные из официального дореволюционного статистического сборника «Обзор внешней торговли России по Европейским и Азиатским границам».
Ситуацию с российско-германским торговым договором активно обсуждала пресса. Сильнейший всплеск дискуссия получила в 1912 году после доклада немецкого и российского экономиста, доктора наук, профессора Московского университета Иосифа Гольдштейна «Русско-германский торговый договор. Следует ли России быть колонией Германии». В 1913 году эта работа была издана отдельной брошюрой.
Сам Гольдштейн употреблял термин «колония» в кавычках. Тем не менее утверждение «Россия — колония Германии», хоть и оставалось дискуссионным, получило серьезное распространение. Его использовали социалисты, его употребляли консерваторы, лишь либералы-западники отчасти спорили с ним, но только в том ключе, что нет никаких оснований для радикальных мер — нужно проводить диверсификацию экономики и при сохранении немецкого влияния поднимать до сравнимых масштабов торговлю с другими странами.
Побеждали, однако, сторонники радикальных взглядов.
Не вполне правы те, кто говорит, что в Первой мировой войне у Российской империи не было собственных интересов. Германия вытесняла с мировых рынков русское сельское хозяйство, что никак не могло радовать крупнейших производителей товарного зерна — помещиков-дворян. Немецкий импорт не давал развиваться российской промышленности, что вызывало раздражение буржуазии. Значительная часть правящей элиты всерьез полагала войну (короткую победоносную кампанию длительностью не более 6 месяцев — именно так видели возможное столкновение с Германией) отличной возможностью избавиться от этого «колониального» статуса.
Целый ряд министров призывал «избавиться от иностранного влияния», они заявляли: «Довольно России пресмыкаться перед немцами» и настаивали на необходимости «упорно отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны, который более страшен издалека, чем на самом деле».
Министр железнодорожного транспорта Рухлов во всеуслышание утверждал: произошел колоссальный рост народного богатства; крестьянская масса не та, что была в японскую войну, и «лучше нас понимает необходимость освободиться от иностранного влияния».
Если министр финансов Коковцов, последовательный сторонник мира, предупреждал, что Россия еще менее готова к войне с Германией, чем в 1904 году с Японией, то военный министр Сухомлинов полагал, что «все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше... мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас».
Между прочим, эти слова министр произнес еще в 1912 году, когда на фоне Первой балканской войны практически убедил Николая II объявить мобилизацию войск на австрийской границе. «Мобилизация равнялась (бы, если бы была объявлена. — авт.) объявлению войны Россией Австрии и Германии», — констатировал в своих воспоминаниях П.Н. Милюков.
И это не преувеличение, а факт: мобилизация — слишком сложное и дорогое удовольствие и никогда не производится просто так. Если одна страна осуществляет мобилизацию на границе с другой, вторая воспринимает это однозначно — как намерение напасть и де-факто объявление войны.
Россия сама рвалась в бой, в принципе Первая мировая вполне могла начаться еще в 1912 году.
Это лишь фрагмент книги Дмитрия Лыскова «Политическая история русской революции». Сама книга, разумеется, куда полнее. А заказать ее можно, как всегда, на нашем сайте.