Можно как угодно относиться к кому угодно, но, если сказанное или сделанное им запало тебе в душу, это что-то да значит. Моя любимая цитата из Ивана Охлобыстина:
«Каждому человеку при рождении Господь даёт ту родину, которая наиболее пригодна для спасения данного человека. Эту землю можно по праву считать своей Землёй Обетованной и отдать за неё жизнь».
И я не хочу обсуждать и тем более осуждать артиста Охлобыстина или отца Иоанна. Мне это неинтересно. В отличие от цитаты, которая легла мне в руку и почему-то я верю ей. Верю, пожалуй, безоговорочно и до сих пор.
Где наша родина? Что наша родина? В каких шалашах? В райских ли кущах? «Что-то ваши райские яблочки маловаты и кисловаты. – Да уж помилуйте: каков рай – такие и яблочки…» По таким ступеням мы поднимаемся в этот райский сад: то ли в Эйн-Кареме, то ли в сибирской деревне Стеклянка, а то, может, в том саду, который послан за этот ад, за этот бред… на старость лет, маринин… Сад, одинокий как сама…
Где же пара моя? Где ждет меня? Где и в ком, и в чем ищет, рыщет, выискивает, выглядывает? В каких шалашах прячется. А может, как слышим, так и пишем – и отсюда: в шалОшах? Эхад, штайм, шалош… На первый-второй рассчитайсь – и получается, нет места для третьего, который по вечному определению лишний. Да и в шалаше-то с милым рай, а не с милыми. На двоих счастье.
Однажды мы были с тобой в сукке у друзей. Решили курить кальян. Почему-то тебя в тот момент не было рядом… И я помню твой взгляд потом: как это ты курила без меня? Передавала свой мундштук из своих губ не в мои?!! С чужими, по сути, людьми?!!! Как ты смела вдыхать ароматный дым и разделять его не со мной?!!!
А я смотрела и смотрела и смотрела на твое плохо скрываемое негодование бушующей ревности и думала: неужто ты и есть – родина моя, кущи мои райские, скиния моя походная… А солнце опускалось все ниже, наливаясь багровым огнем, Иудейские предгорья были залиты закатом и кальянный дым стелился. И мне слышалось, что я дома – в чужой сукке на чужой земле.
Внизу во дворе отец громко учил счету своего маленького сына: эхад, штайм… Шалош, - говорил младенец, и отец смеялся шумно и радостно, и подкидывал малыша высоко, и кричал «мотэк шели», и счет продолжался до финального эсер. А потом начиналось все сначала. И ребенок выкрикивал слова все увереннее, а отец смеялся все громче…