Публицист Максим Горюнов о перекрестке Сварога и Красных Командиров
В Старой Руссе, тишайшем городе у слияния двух рек – Полисти и Порусьи, есть улица Сварога. Согласно славянской мифологии, Сварог – отец Даждьбога, покровитель кузнецов, бог небесного огня и соперник воинственного Перуна – бога молний и бурь. Российские язычники уважают Сварога и часто ставят его идолы на своих загородных капищах.
Сварог – псевдоним малоизвестного старорусского художника Василия Семёновича Корочкина. Художник был идейный коммунист, друг Ильи Репина. После Октябрьской революции с успехом рисовал Ленина, Маркса, Урицкого и Маяковского. Похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище, рядом с титулованными советскими литераторами и высшими партийцами. От него в городе осталась название для вечно сырой и слякотной улицы с косыми заборами и низкими деревянными домами.
Улицу Сварога пересекает улица Красных Командиров. Назвали ее так, потому что ведет она к военному городку. Улица Красных Командиров – центральная улица старороусского района, именуемого Шанхай. Улица Красных Командиров – это Fifth Avenue старорусского Шанхая. Район появился после войны. Построили его переехавшие в город из разоренных окрестных деревень крестьяне. Дома в Шанхае по большей части деревянные, из дешевой тонкой сосны, для красоты обитой вагонкой. В домах живут люди с немыми лицами, в адидасовских кроссовках и тренировочных штанах. Во дворе у каждого баня, огород, теплица, плодовое дерево – яблоня, к примеру, или вишня. В Шанхае много наличников, много извилистых заборов с живописно облупившейся краской, много оглушающей старорусской тишины, от которой, если с непривычки, мгновенно становится жутко.
На перекресте Сварога и Красных Командиров, если смотреть вправо, раньше стоял деревянный дом. Покосившийся, мышиного цвета, запущенный, ушедший почти до окон в зыбкую и болотистую старорусскую почву. В доме жил оставленный всеми запойный алкоголик. Однажды поздней осенью, ближе к ноябрю, он лёг спать пьяный, держа в руке тлеющую сигарету. Искра упала на пол, от искры загорелся ковёр, от ковра – обои и шторы, от штор – деревянные стены. Алкоголик сгорел вместе с домом. Чёрная, обуглившаяся изба с обвалившейся крышей простояла много лет. Иногда в ней пряталось шанхайное хулиганье. Когда мимо избы шли школьники, хулиганье нападало и отбирало карманные деньги. Потом избу разобрали на бревна и распилили на дрова, убрали остатки забора, выровняли грядки, положили плитку и установили памятник Фёдору Михайловичу Достоевскому, жившему в Старой Руссе во время написания «Братьев Карамазовых». Певец черносотенного упоения сидит в кресле и задумчиво смотрит на место, где заживо сгорел сильно выпивавший русский человек.
За спиной у Достоевского – река Малашка, старое русло Порусьи. Мелкая, поросшая ряской и какой-то водной травой лужа, похожая на молодое болото. Вид у Малашки – как у Малашки. Вообще, если вдуматься, как может выглядеть река с таким названием? Именно так она и выглядит.
Чтобы у Фёдора Михайловича был достойный фон – не стыдная Малашка, а что-нибудь поблагородней, чтобы иностранные гости типа финнов имели приятное впечатление, – администрация Старой Руссы распорядилась засадить берег Малашки ёлками. Коварная Малашка сгноила эти ёлки за год. Администрация пошла на принцип. Малашка тоже пошла.
Берег засаживали несколько лет подряд, а потом бросили. Задумчивый Фёдор Михайлович оказался на фоне почерневших от болотного гниения саженцев. Карликовые сосны с осыпавшимися иголками, за ними болото, за болотом неизбежно серые старорусские заборы, за которыми огороды, поленницы, бани и молчаливые люди с молочно-белой кожей. Культурные финские туристы, глядя на мёртвые ёлки и великого русского писателя, имели такое впечатление, о каком Достоевский, рисуя притоны северной Пальмиры, наверно, и мечтал.
На другой стороне улицы Красных Командиров тоже раньше был деревянный дом. Жила там обычная старорусская бабка. В платочке, с иконами, с картошкой и клюквой на зиму. Жила одна, без старика, дети от нее уехали. В середине девяностых два пацанёнка в спортивных костюмах забрались ночью к ней, заставили отдать пенсию, ее убили, а дом подожгли, чтобы не осталось следов преступления. Пацанят быстро нашли, бабушку похоронили, а её дом – с выбитыми стеклами, с черным страшными стенами – остался. Длинными старорусскими зимами, когда солнце неделями прячется за снежные тучи, выгоревший изнутри дом с бледной тенью убиенной невыносимо нагнетал тоску. Угольная чернота, колыхание на ветру сухой полыни, мертвящая тишина сквозь острые края выбитого стекла. В нулевые дом купили приезжие. Говорят, дачники из Петербурга. Купили, разобрали и собирались поставить новый, но не получилось. Недостроенный дом оказался на месте сгоревшего. Местные покупать не хотели, помня об убийстве.
Сразу за забором стоит старинная, построенная еще в четырнадцатом веке, Никольская церковь. С начала девяностых она принадлежит староверам-беспоповцам. Это такие бородатые, замкнутые люди, живущие в своем, отдельном мире. К себе в церковь они не пускают, на глаза не показываются и отличаются от обычных рушан бородами, платками и особой манерностью. Их староста носил бороду до пояса, белую рубашку, брюки и обязательно шляпу. Как будто из лубочного протестантского кино персонаж. В нашей школе, которая бывшая гимназия, учились сразу несколько детей из семьи такого беспоповца. Худые мосластые блондины, девочки учились лучше мальчиков. Как староверы на самом деле живут, о чем думают, о чем говорят – понятия никто не имел. Старорусские староверы умеют жить незаметно. Даже в Старой Руссе, где заметно все. Если специально не узнавать, то и не узнаешь, например, что в Старой Руссе на воскресных богослужениях в трех храмах московской патриархии стоит до пятисот человек, а у староверов на их молениях – до двух тысяч. Иногда, правда, выясняется, что у какого-нибудь твоего давнего знакомого дед принципиально не ходит в никонианскую церковь, а молится один. У беспоповцев ведь нет священников, они молятся самостоятельно. Или у кого-то вдруг отец окажется настоятелем маленькой харизматической общины, ведущей свою историю чуть ли не от братьев Денисовых. Каждый раз это открытие. Как у них получается так скрываться – неизвестно.
За храмом – горка, на горке – улица, на улице – неухоженный дом, в котором много лет назад жил женатый православный монах с детьми. Во время хрущевских гонений его монастырь закрыли, монахов разогнали. Он был молодой, ревностный, долго пытался пристать к какому-нибудь монастырю, но его отовсюду гнали. Хрущевские гонения были жестокими. Монах должен был отчаяться и уйти в мир. Многие так и сделали, а это нашел свой путь. Промаявшись какое-то время, он почему-то оказался в Старой Руссе. Не отказываясь от обетов, неожиданно женился и наплодил, кажется, пятерых детей. Зарабатывал, дирижируя церковным хором. Священники знали, кто он, знали о жене и детях – и ничего не говорили.
Голос у него был не самый благозвучный, зато с чувством. У него часто случались приступы раскаяния за брак и детей, и тогда он ругался на них: «Наплодил я вас! А ведь грех это большой!» Ни дети, ни жена, ни прихожане, ни священники внимания на эти приступы не обращали.
Он ходил в грубом сером костюме, в рубашке, застегнутой на все пуговицы, в сером длинном плаще и в шляпе. К старости стал раздражительным, желчным, приступы покаяния усилились. Иногда прямо во время службы он переставал петь и заводил свою шарманку: «А ведь это грех большой! Нельзя было так делать… Нельзя!»
Вверх по улице Красных Командиров, буквально через пару домов от памятника великому писателю располагалась когда-то лечебница для безнадежных алкоголиков. У жителей Старой Руссы даже выражение такое было – на Красных Командиров сходить. Смысл у него бы такой: мне так плохо, что скоро запью и с ума сойду. В девяностые в этой лечебнице работал врач, которого самого списали с военного флота за пьянство. Это был маленький полный человек с виноватым лицом. Почему-то его любили женщины. Видимо, за умение говорить красиво. Когда он оказался на должности врача в Старой Руссе, у него был уже третий брак, он продолжал пить и соблазнять падких на литературу рушанок. В один из хмурых и промозглых старорусских дней прямо на рабочем месте ему внезапно открылась истина, и он уверовал. Доктор вдруг понял, что он не только мясо и кости, но еще душа и дух. И что ему, как существу душевному и духовному, нужно пробиваться к свету. Он бросил пить, начал ходить в церковь, говорить со священниками, и вскоре ему открылась еще одна истина – он сам должен стать священником. Епископ разрешил, и через полгода после первого явления истины доктор оставил своих алкоголиков на Красных Командиров, а сам перебрался в белую церковь в центре города. Его женщины пошли за ним, но уже как церковная паства, без всякой литературы.
На другом берегу Малашки, за памятником Достоевскому и за шеренгой мертвых деревьев, стоит красивый и ухоженный церковный дом, построенный ныне уже покойным архимандритом. Он был монах из псковского монастыря, высокий и худой, с шевелюрой седых волос.
Архимандрита часто переводили из прихода в приход, и всюду он возил за собой гроб с прахом своей матери. Перебравшись в Старую Руссу, он перезахоронил ее у Георгиевского храма, рядом со своим домом. Каждое утро архимандрит ходил к могиле помолиться, а когда умер сам, его тело и тело его матери увезли в монастырь под Великим Новгородом и похоронили их рядом.
На том же дворе жил когда-то дьякон – огромного роста чернявый украинец. Раздраженный и злой, когда трезвый, мягкий и шутливый, когда пьяный. У него был невероятной красоты и мощи бас. В лучшие свои дни он буквально оглушал прихожан, с лёгкостью перекрывая и хор, и священников. С его благообразной внешностью – густейшие черные волосы, ветхозаветная борода, выразительное лицо – ему бы петь у епископа, но дьякон пил. Тот дьякон, который пел у епископа, тоже пил, но не так отчаянно. Когда-то в юности он сгоряча принял обет безбрачия, а когда горячка прошла, неожиданно осознал, что не сможет жить один. Уже будучи дьяконом, он влюбился в замужнюю, влюбил ее в себя, заставил развестись, уговорил жить с ним тайно. У них родилась дочь, и короткое время он был почти счастлив. Потом женщина и дочь куда-то делись, дьякон остался совсем ни с чем. Его часто видели пьяным, одетым в мирское, идущим по улице Красных Командиров в обнимку со случайными женщинами. Потом он сильно запил, много сильнее обычного, и в итоге оказался в Старой Руссе, на чердаке церковной избы с видом на Малашку и спину Достоевского.
Текст: Максим Горюнов, Новгородская область.
Понравилась статья? Ставьте лайк 👍 и подписывайтесь 🤝 на наш канал!
----
Читайте также:
Нам еще до казаков далеко
Область русская, а вера римская
Центр вселенной на 130 дворов
----
Канал ФОМ(Фонд Общественное Мнение) про политику, социологию, науку, культуру, этнографию, здоровье и многое другое. Если у вас есть интересные темы для публикаций или истории, которыми вы хотели бы поделиться, то напишите нам об этом: hello@fom.ru