Весной 1956 года доцент Гуревич брызгал слюной в притихший зал, докладывая студентам МТЭИ об исторических решениях ХХ съезда партии, о разоблачении культа личности.
Текст: Павел Васильев, коллаж Олега Бородина
В марте 1953-го в его голосе преобладали трагические, похоронные нотки, а теперь, в 56-м, — бравурные, победительные.
Верили студенты Гуревичу. Верили и в 53-м, и в 56-м. Это сегодня, через шесть десятилетий, можно задаваться философским вопросом: "Когда он был искренен?" Да только к чему этот запоздалый вопрос? Вдруг он был искренен... всегда?
А тогда они плакали. Тихо плакали на лекции по основам марксизма-ленинизма. В 53-м плакали от горя, в 56-м слезы капали от потрясения.
С кем же обсудить все это, как не с мамой? Дома, на Лобне, студентка коммерческого факультета Аня Сидельникова, волнуясь, спрашивала в 53-м:
— Как же мы будем жить без него?
И слышала в ответ от Людмилы Евгеньевны:
— Как-нибудь будем жить, Анна. Когда я была молодая, мы о нем и не слышали, а повторялись в Архангельске имена — Троцкий, Ленин, Ленин, Троцкий... Сталина узнали потом, после Гражданской. И мне моя мама, а твоя бабушка, в честь которой мы тебя и назвали, шепнула, приехав в 26-м на Лобню: "Ты уж, Людмила, научи своих ребят новых начальников не ругать. Не надо".
А в 56-м и разговоров никаких не было. Бюстик Сталина Людмила Евгеньевна с этажерки не убрала, но повернула вождя лицом к стенке.
До сегодняшнего дня уцелел на Лобне сверток старых газет. Среди них — в единственном экземпляре — "Правда" с докладом товарища Хрущева ХХ съезду партии.
Зато газет от марта 53-го — целых пять. Тут и "Вечерка", и две "Правды", и "Известия", и "Московская правда".
Получается, пользуясь спортивной терминологией, счет в поединке Сталин — Хрущев — 5:1!
Случайно ли? Думаю, нет.
Никто из нашей большой семьи не был ни репрессирован, ни сослан, ни расстрелян, ни обвинен. Миновали нас те суровые жернова. И потому, наверное, Сталина Сидельниковы уважали больше Хрущева.
Да и лицемерие всегда считалось у нас — тяжким, постыдным грехом. Типа воровства, если не хуже.
Когда в середине восьмидесятых всех поголовно вдруг позвали каяться, а затем ускоряться и перестраиваться, я что-то не захотел. Хотя членом КПСС никогда не был и быть им не собирался.
На фотографии середины 50-х мама красивая, тонкая, серьезная — похожа на артистку кино. Тогда это было в моде: сфотографироваться в солидном ателье и затем посылать карточки друзьям и знакомым.
— Платье у меня хорошее было одно, мы его дома перекрасили из розового в синее, чтобы не так марко, я в нем на работу ходила, молодой специалист. А снималась в Архангельске, куда поехала по распределению после вуза. Куда же мне было ехать, как не в Архангельск? Как говорится, родина предков. Распределяли по всему Союзу — Сибирь, Дальний Восток, Новороссийск, Мурманск, Одесса. Конечно, не сомневалась, Архангельск выбрала, где до этого не была ни разу.
Мама с детства отличалась решительными поступками. Проявляла характер. Причем не тушевалась перед общественным мнением и важностью обстановки. Теперь об этом весело вспоминать.
— Весной 45-го школьники собирали крапиву для военных госпиталей. Меня, как лучшую сборщицу школы, отправили затем на какой-то слет победителей — в Москву, в Дом пионеров Кировского района. Зал, помню, огромный... И вызывают ребят на сцену, выкрикивают фамилии... Подарки вручают отличные, не какие-то сувениры. Отрез на платье, обувь, ткань... В то-то время... Сижу я, сижу, всех награждают, меня нет. Встала, пошла в президиум спросить, где, мол, Сидельниковой подарок. Такая дуреха... Думала, всем, кто в зале сидит, вручать что-то будут.
В те же школьные годы она взялась помогать по математике соседке по улице, которую оставляли на осень. Никто и не просил помогать, и даже подругами они еще не были.
— Оставляли тогда на осень и на второй год пачками, с лодырями не церемонились. Учили строго. А учителя в лобненской школе были отличные, дело свое знали. Ну а что, думаю, не помочь Ирке Бекасовой? Мне математика легко дается, а у нее двойки, плачет, по улице идет. Позанимались летом, я к ней в дом приходила с учебниками, подружились. Осенью математик наш, Владимир Антонович, посмотрел на решенные задачи с примерами и спрашивает Иру:
— С Сидельниковой занималась?
— Да, с ней.
— Сразу видно. Молодец. Переходишь в следующий класс.
...Так они и общались всю жизнь. Помню визит в гости летом, в рабочий день. Мама-то в отпуске, а тетя Ира? Оказалось, работает корректором, зачастую дома. Для меня это было открытием. Это запомнилось. Можно, выходит, дома работать? Вот здорово! Что за штука такая — корректор? Мои-то мама с папой шесть дней в неделю на работу ходят, только воскресенье — выходной...
А с сыном тети Иры Бекасовой мы общаемся по сей день, хоть и редко. Андрей — главный редактор крупного издательства. Весь в заботах, пятеро детей... Когда-то показывал мне первые аккорды на гитаре, учил уму-разуму перед вступительными экзаменами в институт, где уже сам учился, по букинистическим магазинам водил, объяснял...
Давно они уехали из Лобни, а мы их участок по-прежнему называем бекасовским, он правее от нас, через три или все-таки через четыре дома?
В 47-м отличница Анна Сидельникова вдруг бросает школу и поступает в Московский техникум хлебопекарной промышленности, на технологическое отделение. Учится там три года на одни пятерки. Учиться ездит в Москву, на Ульяновскую улицу. Иногда посещает расположенный по соседству драматический театр. Зал маленький, полупустой. Угол Таганской площади... Играют там, к примеру, "Каширскую старину" Аверкиева. До славы — еще лет пятнадцать.
Наверное, сказался голодный год. Сказался, видимо, и уход на пенсию по инвалидности мамы, учительницы Людмилы Евгеньевны. Наверное, хотелось чего-то нового. Ей 16 лет.
Пенсия Людмилы Евгеньевны до реформы вышла 200 рублей, совсем небольшие деньги. Так что и стипендия техникума, 160 рублей, становится не лишней в хозяйстве. Ну а по большому счету, все держится на брате Семене, он — главная опора и поддержка, инженер на заводе, а еще рационализатор и изобретатель. Полиартрит развивается, ему предлагают вторую группу инвалидности, но он просит врачей оставить его на третьей — чтобы работать.
Так и живут они на Лобне вместе: Людмила Евгеньевна, Аня и Семен.
У старшего брата, Левы, — новая семья. Брат Сергей учится в геодезическом. Живет в общежитии и вскоре женится на улыбчивой однокурснице, серпуховчанке Зине Серегиной. Диплом она защитит уже беременной и в 48-м родит сына Сережу. Сережу-маленького, как его будут звать в нашем доме.
— А в 50-м году взяла меня вдруг досада... Все мои одноклассники, которые хуже учились, ходят, бравируют, рассказывают, в какой институт собираются поступать, а я... Бросила техникум в одночасье, опять ни с кем не советуясь, поступила на лобненский керамический завод контролером, а вечерами — ходила в школу. Так и завершила в вечерке десятый класс. Чтобы в институт поступить.
И опять с ней дома никто не спорил.
...Я же говорю, характер у мамы — кипучий, боевой. Видно, в деда-священника.
Вот и теперь: я пишу эти строки, а она, в свои 86 лет, молчаливым упреком с огуречной рассадой возится у парника.
РСФСР
МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ
АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ
Настоящий аттестат выдан Сидельниковой Анне Павловне, родившейся в п. Лобня Краснополянского района Московской обл. в 1931 году, в том, что она, поступив в 1950 году в Лобненскую среднюю школу рабочей молодежи Краснополянского района Московской области, окончила полный курс этой школы в тысяча девятьсот пятьдесят первом году и обнаружила при отличном поведении следующие знания по предметам:
Русский язык — 4 (хорошо)
Литература — 5 (отлично)
Алгебра — 5 (отлично)
Геометрия — 4 (хорошо)
Тригонометрия — 4 (хорошо)
Естествознание — 5 (отлично)
История СССР — 5 (отлично)
Всеобщая история — 5 (отлично)
Конституция СССР — 5 (отлично)
География — 5 (отлично)
Физика — 5 (отлично)
Астрономия — 5 (отлично)
Химия — 5 (отлично)
Иностранный язык — 5 (отлично)
Настоящий аттестат дает право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР.
...Бумага гербовая, голубоватая. Печать, подписи, регистр № 45. Фиолетовые чернила.
Мама как-то заметила: "Не ушла бы, дуреха, в техникум, окончила бы школу с золотой медалью".
В начале лета 1977 года я читал хорошие книжки на Лобне. Ждал повестки из военкомата. Поступать никуда не собирался. Не мог толком определиться, куда я хочу. И главное — куда смогу поступить.
Однажды мама говорит: "Студенческие годы — самые лучшие в моей жизни. Самые безмятежные, самые веселые, самые беззаботные, если хочешь. Зря ты их проворонить решил".
И — больше ничего не сказала. Но я прислушался. Не проворонил. И благодаря маме тоже получил пять самых веселых, самых безмятежных, самых счастливых лет.
И я бы добавил — определяющих.
В институте мама начинает собирать красивые открытки в красивые альбомы. В одном — артисты театра и кино. В других — Москва. Эти альбомы помимо прочего показатель экономический. Что-то можно истратить на себя, купить просто так, потому что нравится.
Интересно перелистывать ныне пейзажи старой Москвы и точеные лица старых актеров на фото — Черкасов, Столяров, Андреев, Бернес, Целиковская, Тарасова, Марецкая, Окуневская. А 86 тоновых черно-белых иллюстраций Москвы 1955 года в исполнении издательства изобразительного искусства? Качество фотографий — высочайшее. Да и подписи хороши. "Вид на Планетарий из зоопарка" — плохо ли?
Как-то, в трудную минуту, альбомы хотели было продать, да я выяснил — стоят они немного, в цене только довоенное, и, к счастью, альбомы оставили в покое.
На первом курсе Транспортно-экономического института, позже слившегося с МИИТом, стипендия была 395 рублей, на пятом — 495. Училась мама, как и все Сидельниковы, отлично, без стипендии семестров у нее не было. Да и нравилось ей учиться.
На далеком Соколе
Институт отгрохали.
Институт был неплохой,
Туда шли все с головой.
Но с пустой.
Такую песенку они распевали. А жили дружно. В общежитии, в комнате на шесть человек, устроили коммуну, вместе питались, первое варили всегда, вспоминает мама.
Когда переехала в общежитие, предложила ее комнатку на Лобне сдать. Свободная площадь...
— Вот еще! Буду я за двадцатку чужую грязь терпеть, — возразила Людмила Евгеньевна.
И эти слова тоже стали определяющими — на годы, на десятилетия вперед. Они стали правилом жизни следующих поколений.
Очень недолюбливает мама нынешние фильмы и сериалы про те времена...
— Врут же всё. И не стыдно. Показывают сплошную преступность да про то, как все Сталина не любили... А преступности как раз в пятидесятые никакой и не вспомню, никто не боялся ночами ходить, даже в одиночестве. И к Сталину, к власти вообще отношение было уважительное. Тем более — после такой тяжелой войны. Как говорили фронтовики: "Дали б в 45-м приказ — до Атлантики бы доперли!"
За годы учебы маме удалось посмотреть страну. Я как-то взял и основные поездки выписал легким пунктиром, чтобы не путать.
После первого курса. Байкал. Там брат Лева работал начальником геодезической партии. Поехала в гости. Билеты? Студенту МТЭИ был положен раз в год бесплатный железнодорожный билет. Шесть дней в одну сторону через всю страну. На Байкале тогда людей почти не было. Красотища.
После второго курса. Путевка в дом отдыха от института. Туапсе — Макопсе. Черное море. Впервые.
После третьего курса. Турпоход от института по маршруту Алагир — Сухуми через перевал. Снова Черное море.
После четвертого курса. Одесса. Дом отдыха. Путевка от института.
А еще были студенческие работы — практики: по Оке на теплоходе "Николай Гусев" до Горького и по Волге на теплоходе "Азербайджан" до Куйбышева.
— И все это в первой половине пятидесятых годов, в те самые сталинские времена, которые рисуют теперь одной-единственной, густой черной краской, — заключает мама. — Во все времена — краски разные. Просто привирать на потребу времени — легче, удобнее, выгоднее.
В институте Анна Сидельникова увлекается лыжами, участвует в соревнованиях, тренирует их будущий наставник сборной СССР Виктор Иванов, тогда мастер спорта, студент, председатель институтского спортклуба.
Она начинает ходить на футбол, болеть за "Динамо", приучили братья, в особенности Сергей, однажды указавший ей на молодого голкипера, игравшего, по общему мнению трибун, совсем неудачно: "Погоди, Анна, вот увидишь, из него большой вратарь получится".
Фамилию долговязого вратаря с того дня она и запомнила.
Его звали Лев Яшин.
А вот в Архангельске — не задалось. Проработала она там всего-то год и пять месяцев. И за это время семь раз приезжала на Лобню. Уж очень беспомощно выглядели дома стареющая мама, Людмила Евгеньевна, и брат Семен Павлович, полиартрит у которого лечению не поддавался. Ходил он с трудом, с палочкой, левая рука почти не действовала. Между тем за водой на колонку надо было ходить каждый день. Надо было заготавливать дрова для печки, надо было растить картошку и овощи, надо было... Много чего надо, когда живешь на земле.
И хотя люди архангельские приняли ее хорошо и работала она по специальности — "инженером-экономистом в службе грузовой и коммерческой работы Управления Северного речного пароходства с окладом 790 рублей в месяц", и получила комнату в коммуналке на улице Розы Люксембург, и сам город ей в целом глянулся, — но на сердце было неспокойно.
— Всякий раз приезжала на Лобню, страдала, глядя на них, на Семена и маму, а при разлуке мы с мамой плакали. Потом уж узнала, что могла и не распределяться вовсе, имея в семье двух инвалидов, один из которых к тому же пенсионер. Что было делать? Уволить меня не могли, как молодого специалиста, да и не хотели... К тому же начали продвигать по комсомольской линии, чуть ли не в секретари пароходства. И тогда я написала письмо Ворошилову, тогдашнему председателю Президиума Верховного Совета СССР. Рассказала в письме обо всех моих обстоятельствах, просила о переводе ближе к дому. Уж и не помню, кто надоумил, но письмо такое отправила...
— Поступок. И что же?
— Месяца через два или три получила ответ. Мне позвонили из Москвы. Уточнили детали. Потом пришла телеграмма. Предлагали работу в московском Южном порту, сменным помощником начальника участка с окладом 800 рублей в месяц. То есть фактически ответственным за разгрузку-погрузку продукции, получаемой или отправляемой портом.
— Вот тебе и деспотическое государство...
— Все было по закону. С лета 1958 года я вступила в должность и проработала три навигации.
— Но ведь... Матросы, грузчики, приемосдатчики, крановщики, тросы, лебедки, грохот, мат-перемат...
— При мне старались не выражаться. Относились с уважением. Тем более вскоре я познакомилась с твоим будущим папой. Разве ты слышал от него хоть одно бранное слово?
...Они поженились в 1959 году, на следующий год родился я.
Ну и как, скажите на милость, выяснив эти детали, относиться к Клименту Ефремовичу Ворошилову?
Маршал, можно сказать, дал мне путевку в жизнь.