31 августа 1941 года ушла из жизни Марина Цветаева
Русая девочка 13 лет спросила опытного революционера: "Можно ли быть поэтом и состоять в партии?" "Нет", — сказал тот. Честь и хвала этому человеку: ответь он иначе, русская литература, возможно, лишилась бы одного из своих великих поэтов... Через пять лет девочка выпустила сборник стихов: зеленую обложку украшали слова "Вечерний альбом" и имя автора — Марина Цветаева.
Текст: Лада Клокова, фото: Александр Бурый, предоставлено автором
Книга имела большой успех. Гумилев писал, что автором "инстинктивно угаданы все главнейшие законы поэзии". Волошин и Брюсов отмечали необычную интимность стихов и отсутствие каких-либо влияний. В последнем, впрочем, Цветаеву никто не мог упрекнуть. "Ни к какому поэтическому и политическому направлению не принадлежала и не принадлежу", — заявила Марина Ивановна в 1926 году в "Ответе на анкету". Волошин как-то даже поспорил с поэтессой Аделаидой Герцык, что отыщет в стихах Цветаевой чье-нибудь литературное влияние. Спор он бесславно проиграл. Зато стал утверждать, что в Цветаевой живет не менее десяти поэтов, и уговаривал ее печататься под псевдонимами, будто одной истории с Черубиной де Габриак ему было мало. "Но Максино мифотворчество роковым образом преткнулось о скалу моей немецкой протестантской честности, губительной гордыни все, что пишу, — подписывать", — отметила Марина Ивановна в "Живое о живом".
"Я ГОД ПРИМЕРЯЮ СМЕРТЬ"
...Она просыпается затемно, когда все спят. Пробирается к кухонному столу (иного — нет), нащупывает тетрадь. Главное — не уронить что-нибудь с грохотом: несмотря на сильную близорукость, она не носит очки. За окном сонно ворочается парижский пригород Медон. Карандаш шуршит по бумаге, слова сокращаются — рука не успевает фиксировать мысли. Руки у нее большие и натруженные. Как у крестьянки, никакой изысканности, отличающей поэтесс, говорят недоброжелатели. Ей нет дела до этого шипения за спиной, она живет в согласии с выбранным еще в юности девизом — Ne daigne (фр. "Не снисхожу"). А слово "поэтесса" она не признает. Она — Поэт.
Она пишет, выгадывая у времени лишнюю минуту: скоро начнется новый безрадостный день. Нужно думать о том, где взять денег, чем кормить семью, напечатают ли эмигрантские журналы ее рукописи: она считает каждую копейку скудных гонораров. Ее ждут стирка, готовка, размышления о том, что продать из вещей. Да и кто их купит? "Все мои вещи, когда я их покупала, мне слишком нравились, — поэтому их никто не покупает", — написала она еще в 1919 году в голодной Москве. Тогда она стала продавать книги из семейной библиотеки. Но сейчас... Кочевой быт и нужда поглотили почти все ценное. Остались, правда, серебряные кольца и браслеты, которыми унизаны ее руки. Но с ними она не расстанется до смерти... Есть одна странность: предполагая, домысливая, как она умрет, Марина Ивановна часто вела разговор о петле. Вот и в сентябре 1940 года написала: "Никто не видит — не знает, — что я год уже ищу глазами крюк... Я год примеряю смерть". До черного дня — 31 августа 1941-го, до петли в захолустной Елабуге оставался один год...
НАЧАЛО
Сверните с шумной Тверской в Мамоновский переулок, пройдите его до конца и остановитесь. Вот он — застенчивый Трехпрудный. Видите затейливое здание с башенками? Это — бывшая скоропечатня товарищества "Левенсон А.А.". Та самая, куда Марина отнесла свой первый сборник. Напротив по диагонали стоял деревянный особняк (в революцию его растащили на дрова). Именно здесь в 1892 году, 26 сентября по старому стилю, родилась Марина Цветаева.
"Главенствующее влияние — матери (музыка, природа, стихи, Германия). Страсть к геройству. Один против всех. Более скрытое, но не менее сильное влияние отца. (Страсть к труду, отсутствие карьеризма, простота, отрешенность.) Слитое влияние отца и матери — спартанство. Два лейтмотива в одном доме — музыка и музей. Воздух дома не буржуазный, не интеллигентский — рыцарский", — писала Цветаева. Кажется, трудно представить более неподходящих друг другу людей, чем ее родители. Иван Владимирович Цветаев, профессор Московского университета, директор Румянцевского музея, четырнадцать последних лет своей жизни посвятил созданию Музея изящных искусств (ныне — Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина). Сын бедного сельского священника всего в жизни добился сам. В 33 года он без памяти влюбился в красавицу Вареньку — дочь известного историка Дмитрия Иловайского. Они прожили десять лет в браке, Варвара Дмитриевна умерла после родов, оставив мужу семилетнюю Валерию и сына Андрея. Спустя год Цветаев женился на Марии Мейн. Мария Александровна красотой не блистала, зато была одаренной личностью: прекрасно играла на рояле, пела, рисовала, знала несколько языков. Но она не смогла заменить мужу Вареньку, большой портрет которой Цветаев повесил в спальне. В дневнике своем вторая жена записала: "Мы венчались у гроба".
Мария Александровна родила Марину и Анастасию, а мечтала о сыне, хотела назвать его в честь своего отца. Александр Данилович Мейн — остзейский немец, отслужив в Кексгольмском гренадерском полку, стал чиновником при московском генерал-губернаторе. Мать Марии Александровны, происходившая из польского рода Бернацких, умерла после родов. Для воспитания Маши отец выписал из швейцарского Невшателя бонну — Сусанну Эмлер, с которой обвенчался, когда дочери было 20 лет. Цветаевы ее называли "Тьо" — тетя и очень любили.
А будущего поэта в семье звали Мусей, Марусей. В четыре года мать усадила ее за фортепиано. Тогда же Муся научилась читать и начала сочинять стихи.
Мусе и Асе внушали, что просить — недостойно, что деньги — грязь, одевали подчеркнуто строго, за шалости наказывали. Зато мать много читала им вслух, играла на рояле, рассказывала о несчастном Лире, о мудром Сократе и "лунном короле" Людвиге Баварском. Твердила, что талант — не заслуга человека, а дар Божий. "Это меня охраняло и от самомнения, и от само-сомнения, от всякого, в искусстве, самолюбия..." — вспоминала Марина Ивановна.
Ежедневные прогулки на Патриаршие пруды и к памятнику Пушкина на Тверской, гувернантка-немка Августа Ивановна, напевавшая "Ach, du liber Augustin...", золоченые иконостасы домовой университетской церкви Св. Татианы, церковный хор... Муся обожает Рождество и Пасху, но самый дорогой ей праздник — Благовещение, когда на волю выпускают птиц. Марина, судя по мемуарам Анастасии и Валерии, была непростым ребенком: упряма, застенчива, горда, обладает большой силой воли, резка и замкнута. Любимое ее занятие — чтение. Кумир — Пушкин. Она десятки раз переписывает его "К морю" — это стихотворение и лермонтовское "Свиданье" останутся любимыми на всю жизнь. Позже она влюбится в Ростана, Гейне, Гёте, Гёльдерлина, Гофмана, Шамиссо.
Первую тетрадь своих стихов Марина Цветаева завершила в 7 лет! В "Истории одного посвящения" она вспоминает, что стихи были подражательные, а тетрадь заканчивалась словами: "Плохие стихи — ведь это корь. Лучше отболеть ею в младенчестве". Мать не воспринимает ее стихи всерьез, мечтая о том, что дочь будет известной пианисткой.
На лето семья переезжает в Тарусу. Здесь — дача, запущенный сад, огород, в котором возится отец, ветви жасмина в раскрытом окне, варенье из крыжовника, букетики иммортеля, посиделки на берегу Оки до ночи, когда над рекой медленно плывет белый шар Луны... Здесь же живут любимая Тьо, закармливающая сестер конфетами, и родственники отца Добротворские.
...В 1902 году пришла беда: у Марии Александровна открылась чахотка. И хотя она продолжает вести деловую переписку мужа и бодрится, на щеках ее предательски цветет нездоровый румянец. Доктора советуют сменить климат. Три года мать и дочери не были в России: Мария Александровна лечилась в Италии, Швейцарии, Германии. В Нерви под Генуей в "Русском пансионе" 10-летняя Муся жадно прислушивается к разговорам соседей — революционеров-эмигрантов: эти странные люди говорят, что Бога нет, ругают царя! В 1905 году Цветаевы едут в Ялту, здесь в пансионе их соседи — эсеры, и Маруся снова тянется к разговорам о "политической ситуации". Мария Александровна переживает, боится, что дочь выберет "не ту дорогу". Состояние ее между тем ухудшается, она возвращается в Тарусу, где умирает в июле 1906 года. Ее опасения по поводу дороги, которую выберет дочь, были напрасны: к 16 годам Марина потеряла интерес к политике.
После смерти матери Марина еще больше замкнулась в себе. Занятия музыкой забросила, за четыре года сменила три гимназии. Она прячется на чердаке, а когда отец уходит на службу, запирается в своей комнате и читает запоем. Ее страсть — эпоха Наполеона, ее жизнь — французские и германские поэты. Летом 1909 года одна едет в Париж, где слушает курс французской литературы в Сорбонне. Но в Париже, как и в Москве, она чувствует себя одинокой, ее мучает тоска. Позже Цветаева сформулирует причины тоски и одиночества, терзавших ее всю жизнь: поэт всегда противостоит миру. Поэт — невольник своего дара и пленник своего времени. Его задача — увидеть самому и дать увидеть всем остальным. И как эта способность "увидеть" и этот талант "дать увидеть" — мучительны!
Вернувшись в Москву, она втайне готовит первую книгу: "Вечерний альбом" выходит осенью 1910 года. Да, сборник был оценен маститыми поэтами, у Цветаевой завязывается дружеская переписка с Волошиным, возникает взаимная неприязнь с Брюсовым, но не они ввели ее в литературные круги. Ее "Вергилием" стал один из создателей знаменитого издательства "Мусагет" — Лев Эллис. Он просил руки 17-летней Марины и получил отказ. Она была влюблена в другого — 26-летнего Владимира Нилендера, бредившего орфическими гимнами переводчика античной литературы. Но отношения не сложились. Теперь она начала курить, пьет рябиновую настойку, дурачится: дала в брачную газету объявление со своим адресом о том, что требуется жених. "Ее нельзя назвать злой, нельзя назвать доброй, — вспоминала Валерия Цветаева. — В ней стихийные порывы. Уменье ни с чем не считаться. Упорство. Она очень способна, умна".
Одиночество закончилось в мае 1911 года, когда Марина в Коктебеле, куда она приехала по приглашению Волошина и Пра (так "волошинцы" звали мать поэта — Елену Оттобальдовну. — Прим. авт.), встретила Сергея Эфрона. Все коктебельцы с упоением откапывали на пляже затейливые камешки. Цветаева заявила, что выйдет замуж за того, кто угадает ее любимый камень. "...С.Я. Эфрон... чуть ли не в первый день знакомства отрыл и вручил мне — величайшая редкость! — генуэзскую сердоликовую бусу, которая и по сей день со мной", — писала в 1931 году Цветаева. Они повенчались в Москве в январе 1912 года. Марина и Сергей молоды, счастливы, обеспечены. Они создали издательство "Оле-Лукойе", которое выпустило сборники стихов Цветаевой "Волшебный фонарь" и "Из двух книг", книги Эфрона "Детство" и Волошина — "О Репине". На этом издательство заглохло. А Марина, вернувшись из свадебного путешествия по Европе, объездила пол-Москвы в поисках "своего" дома и нашла то, что искала, в Борисоглебском переулке. В сентябре 1912 года она родила дочь — Ариадну.
ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ ИМЕТЬ
В "Герое труда" Цветаева пишет, что с 1912 по 1920 год она жила "вне литературной жизни". Это выглядит странно. Да, после "Из двух книг" в эти годы не вышло ни одного ее сборника. Но именно в это время созданы стихи о Москве, прекрасный цикл к Ахматовой, невыносимо светлые стихи к Блоку, стихи о войне, революции... Именно тогда она пишет пьесы "Червонный валет", "Метель", "Фортуна", "Каменный ангел"... Может, она подразумевала, что не встречается с поэтами, не печатается? Вряд ли: она популярна, на поэтических вечерах ей аплодируют, в 1916 году она публикуется в каждом номере "Северных записок". А может, то, что происходило в это время в ее жизни и в жизни вокруг, заслоняло для нее понятие "литературная жизнь"? Ведь именно тогда грянули Первая мировая война и революции в России. Цветаева отказывалась мириться с ними. Германия — ее любовь с детства, а война для нее — понятие апокалипсическое. Февральская революция ее потрясла: "Пал без славы Орел двуглавый. // Царь! — Вы были неправы". Октябрьскую она восприняла как непоправимую беду.
В ее жизни катастроф тоже хватало. После рождения дочери она расцвела, стала носить старомодные платья в пол, украшения из аметистов и янтаря. У нее начинается роман... Даже не роман, а какое-то самоистязание. Причина его — поэтесса Софья Парнок, та самая "Русская Сафо". Эфрон самоустранился: поездки на фронт с санитарным поездом пришлись как нельзя кстати. Цветаевой же, как выразилась Пра, пришлось "перегореть". К концу 1915-го Цветаева будто очнулась от наваждения. Позже в своем "Письме к Амазонке" она расставит точки над "и", отказав подобным отношениям в праве на существование...
В 1916-м начинается новый роман, завершившийся летом того же года. На сей раз — с Осипом Мандельштамом, который, судя по стихам, посвященным Цветаевой, влюбился не на шутку. Он даже пытался найти себе работу в Москве. Эфрона в этот момент призвали в армию, он снова ничего не замечал. Или делал вид? В то время он еще едва ли не молился на Марину...
В апреле 1917-го у Эфрона и Цветаевой родилась вторая дочь — Ирина. Сергей Яковлевич перевелся в Москву, в 56-й запасной полк. Он не отличался крепким здоровьем, Цветаева, опасаясь туберкулеза, хлопотала о переезде на юг. В октябре 17-го она приезжает к Волошину в Крым, а на обратном пути узнает о боях в Москве. Цветаева — в ужасе, под стук колес и площадную брань попутчиков записывает в тетради клятву мужу: "...Если Бог сделает это чудо — оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака..." 21 год спустя, когда Цветаева, вопреки своей воле, отправилась за мужем и дочерью в СССР, она приписала к этим словам: "Вот и поеду — как собака..."
...Эфрон собирался в Ростов — там формировалась Добровольческая армия. В последний раз они виделись в январе 1918-го. В следующие четыре года Марина Ивановна не будет иметь о муже никаких известий, ее ждут тяжелые испытания. Голод, холод, нищета, болезни дочерей (в 1920 году в Кунцевском приюте, куда Цветаева на время отдала детей, поскольку кормить их было нечем, умерла Ирина). Дом в Борисоглебском стал общежитием. Цветаева рубит на дрова шкафы и стулья ("утюгом колочу по топору"), рояль обменивает на пуд черной муки, варит кашу на воде и пустые похлебки в самоваре... Она экономит бумагу, записывает строфы на обоях. Как-то дома она застала незнакомого человека. Приняв грабителя за начинающего поэта, пришедшего познакомиться, она предложила ему морковного чаю, а он, ужаснувшись ее нищете, выгреб из своих карманов все деньги... Она пробовала работать, но бессмысленная служба в Наркомнаце оказалась выше ее сил. Учреждение располагалось на Поварской, в бывшей усадьбе графа Соллогуба — "прототипе" дома Ростовых в "Войне и мире". Через пять месяцев уволилась. А затем... Ее пригласили выступить в Наркомнаце на вечере, на котором присутствовал Луначарский. "Так четко я никогда не читала... Монолог дворянина — в лицо комиссару — вот это жизнь!" — вспоминала Цветаева в "Моих службах". Глядя на Луначарского, она отчеканила монолог графа Лозэна из "Фортуны": "...Так нам и надо за тройную ложь // Свободы, равенства и братства!"
В те годы она придумала себе еще один девиз: Mieux vaut être qu’avoir (фр. "Лучше быть, чем иметь").
...Когда читаешь воспоминания об этом времени, поражаешься не тому, как Цветаева смогла выжить и не сойти с ума, а тому, как она могла писать! "Осенью 1921 года мы шли с Цветаевой вниз по Тверскому бульвару, — вспоминает в "Бывшем и несбывшемся" Федор Степун. — ...Мужественно шагая по песку босыми ногами, она просто и точно рассказывала об ужасе своей нищей, неустроенной жизни... Мне было страшно слушать ее, но ей не было страшно рассказывать: она верила, что в Москве царствует не только Ленин в Кремле, но и Пушкин у Страстного монастыря". С Пушкиным — ей ничего не было страшно. Еще — рядом были те, кто делился последним. Константин Бальмонт, которого она звала "братик", Павел Антокольский, актриса Софья Голлидэй — ей Цветаева посвятит "Повесть о Сонечке", князь Сергей Волконский — ему она напишет цикл "Ученик", друзья из любимого "Обормотника"...
О, не раз, наверное, в тяжелые минуты Марина Ивановна вспоминала "Обормотник"! На 7-м этаже дома на Малой Молчановке, подъезд которого до сих пор украшают свирепые львы, поселились сестры Эфрона — Вера и Лиля, а также Пра. Здесь, где смеялись, пели, танцевали, Марина и Сергей были завсегдатаями. Двумя этажами ниже жил Алексей Толстой, которого "волошинцы" звали важно — "Алехан", а он их нежно — "обормотами". Так и получился — "Обормотник"...
В июле 1921 года Цветаева узнает, что муж жив: Эфрон эвакуировался в Галлиполи, оказался в Константинополе, намерен перебраться в Чехию. Марина Ивановна не ходит — летает как на крыльях, хлопочет о разрешении на выезд. И вдруг... 7 августа приходит весть о смерти Александра Блока: нет больше "рыцаря без укоризны", которого она боготворила. Проходит чуть более двух недель и — новый удар! Расстрелян Николай Гумилев, ползут слухи о самоубийстве Ахматовой. В надежде узнать что-нибудь Цветаева не выходит из "Кафе Поэтов", умоляет его хозяев оплатить ей командировку в Питер: "Господа! Я вам десять вечеров подряд буду читать бесплатно — у меня всегда полный зал!" (в те времена в "Кафе Поэтов", располагавшемся в Настасьинском переулке — напротив дома Сытина на Тверской, — собиралась вся литературная Москва. — Прим. авт.). Узнав, что Ахматова жива, Цветаева пишет ей восторженное письмо...
Самой большой радостью того года стали "Версты" — сборник из 35 стихов, изданный перед ее отъездом. "Передайте Марине, что ее книга "Версты", которую она оставила нам, уезжая, — лучшее, что осталось от России", — писала Аделаида Герцык своему знакомому в эмиграции.
ЧУЖБИНА
В мае 1922 года Цветаева с дочерью уже в Берлине. В июне они перебираются в Прагу, встречаются с Эфроном. До 1925 года семья живет в деревнях на пособие от чешского правительства и гонорары Цветаевой. Сотрудничество с эмигрантскими изданиями идет трудно: Цветаева резко реагирует на редактуру своих текстов, многие ее стихи не нравятся издателям, то обвиняющим ее в симпатиях к большевикам, то упрекающим в излишней романтизации "белой идеи". Но у нее есть верный почитатель — Марк Слоним, литературный редактор правоэсеровской "Воли России", где ее печатают постоянно. Еще у нее есть "добрый ангел" — Анна Тескова, чешская учительница и переводчица, с которой Цветаева переписывалась с 1922 по 1939 год. Она помогала, чем могла, — деньгами, одеждой. Письма Цветаевой к ней опубликованы в 2009 году отдельной книгой, читать эту жуткую летопись жизни задыхающегося от нищеты человека — сплошная мука...
Что ее поддерживало? Скорее всего, общение и переписка с такими же, как она, — "не от мира сего": Андреем Белым, Борисом Пастернаком, Райнером Рильке...
В 1925 году у Цветаевой родился долгожданный сын — Георгий, которого она зовет Мур. Тогда же семья перебирается во Францию, скитается по беднейшим пригородам Парижа, борется за выживание. Ариадна помогает матери по дому, Эфрон чаще сидит без работы. Гонораров становится все меньше. У Марины Ивановны развивается малокровие. Бывает, семья живет на 5 франков в день, которые зарабатывала Аля вязанием шапочек. Спасали все те же "добрые ангелы": Тескова, Анна Андреева (вдова Леонида Андреева), литературовед Святополк-Мирский, писательница Колбасина-Чернова, семья журналиста Лебедева...
К концу 20-х годов Сергей Эфрон примыкает к левой части евразийского движения, лидеры которого пытались наладить контакты с "оппозицией" в СССР (мистификация, блестяще разыгранная ГПУ, вошла в историю под названием "Операция "Трест". — Прим. авт.). Эфрон стал лояльнее к СССР, увлек своими идеями Алю и Мура. Марина Ивановна больше не находит общего языка с мужем и дочерью. Эфрон устраивается в "Союз возвращения на родину", с 1931 года он — агент ОГПУ. Цветаева ничего не знает. Скандал с убийством разведчика-невозвращенца Игнатия Рейсса в Швейцарии осенью 1937 года, в котором был замешан Эфрон, оказался для нее катастрофой. В октябре Эфрон бежал, а вскоре обнаружился в Ленинграде (Аля уехала в СССР еще в марте 1937-го. — Прим. авт.). Цветаеву вызвали на допрос в полицию. Она была раздавлена: невпопад отвечала на вопросы, читала свои французские переводы стихов Пушкина... Следователи отпустили "эту полоумную русскую". Вскоре после этого Марк Слоним встретился с Цветаевой и был поражен тем, как она постарела. "Я обнял ее, и она вдруг заплакала, тихо и молча, я в первый раз видел ее плачущей, — вспоминал Слоним. — ...Меня потрясли и ее слезы, и отсутствие жалоб на судьбу... Я помню, как просто и обыденно прозвучали ее слова. "Я хотела бы умереть, но приходится жить ради Мура, Але и Сергею Яковлевичу я больше не нужна".
После бегства Эфрона от Цветаевой отвернулись все, кроме ее верных "добрых ангелов". Ее не печатали, с ней не общались, жить было решительно не на что. Она понимала, что выбора — нет: придется ехать к мужу. Она понимала, что писать она там не сможет, а ведь всегда говорила: "если я не смогу писать — умру". Перед самым отъездом из Парижа, узнав об оккупации Германией Чешского государства, она написала "Стихи к Чехии". Там есть строки, от которых — мороз по коже:
О, черная гора,
затмившая весь свет!..
Пора-пора-пора
Творцу вернуть билет.
Отказываюсь — быть
В Бедламе нелюдей.
Отказываюсь — жить
С волками площадей.
...Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один — отказ.
Так она чувствовала себя, возвращаясь на родину. Впрочем, ее родины больше не было. Как не было и ее любимой Москвы, которую она воспела, как никто другой. Красной России, куда вернулась Цветаева, она была не нужна. Белой России, жившей в парижских пригородах, она не нужна была тоже. Она все понимала: "Тоска по родине! Давно // Разоблаченная морока! // Мне совершенно все равно — // Где — совершенно одинокой // Быть..." Что Россия, что Франция — все чужбина...
В Москве большинство прежних знакомых не рвались с ней общаться. Кто-то боялся, а кто-то, возможно, стыдился: немало коллег по цеху поливали ее грязью в передовицах, пока она была в эмиграции. Последние сочувствующие отшатнулись в 1939 году, после того как НКВД арестовало ее дочь и мужа. Она практически не пишет стихов: в 1940 году их появилось лишь девять, в 1941-м — два. "Если я не смогу писать — умру"...
Ее жизнь превращается из кошмара — в ад кромешный.
"...ЭТО УЖЕ НЕ Я"
...18 августа 1941 года Марина Ивановна с Муром в группе эвакуированных приехали в Елабугу. 21 августа остановились в доме Бродельщиковых. 24 августа Цветаева едет в Чистополь, надеясь получить работу. 26 августа пишет заявление в Совет Литфонда: "Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда". Работы нет. 28 августа возвращается в Елабугу. 31 августа...
Биограф Цветаевой, Виктория Швейцер, расспрашивала Бродельщиковых об их квартирантке. "Она показалась им старой и некрасивой, — пишет Швейцер в книге "Быт и бытие Марины Цветаевой". — ...Одета была неважно... Дома все время носила большой фартук с карманом — "так в нем и померла", — говорит Анастасия Ивановна (Бродельщикова. — Прим. авт.)... Всех в тот день погнали аэродром чистить. Вместо Цветаевой сын пошел. Первой домой вернулась хозяйка. В сенях наткнулась на стул и удивилась: зачем тут стул? А подняв глаза, увидела повесившуюся квартирантку".
Цветаева оставила три предсмертных письма. Первое — сыну: "...Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. ...Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик". Второе — милиции, в котором просит отвезти сына к поэту Асееву. Последние слова в нем: "Не похороните живой! Хорошенько проверьте". Третье — Асееву с просьбой позаботиться о Муре...
Ее похоронили 2 сентября 1941 года на Елабужском кладбище. На похоронах, по словам Бродельщиковых, никого не было. Точное место захоронения — неизвестно...
ВНЕ ВРЕМЕНИ
"Человек! Душа! Вдохновение!" Так Цветаева описала себя в 1919 году. Она только так и могла жить. Не интересовалась политикой, не участвовала в "общественной жизни", была беспомощной в быту. Свое творчество называла "заговором против века, веса, счета, времени, дроби". Стояла на том, что вся жизнь человеческая движется воображением: "...тот, кто вообразил полет человека, был предтечей авиации..." Она считала себя "защитником потерянных дел", настаивала, что поэт всегда должен быть с побежденными: "преследуемый всегда прав, как и убиваемый!" Утверждала, что слово есть высший подарок Бога человеку. "Но если есть Страшный Суд слова — на нем я чиста", — писала Марина Ивановна.
Как и все великие поэты, она не вписывалась ни в свое время, ни в жизнь окружающих ее людей. Как и всех великих поэтов, потомки ценят ее гораздо больше, чем ценили ее современники. "Время! Я тебя миную..." — это строка из ее стихотворения. Обещание свое она выполнила.
...Дом в Борисоглебском, где она прожила восемь лет, к счастью, уцелел. Здесь почти столетие назад шестилетняя девочка Ариадна, сидя за столом, выводила в тетради слова о своей маме: "...У нее светло-русые волосы, они по бокам завиваются. У нее зеленые глаза, нос горбинкой и розовые губы. У нее стройный рост и руки, которые мне нравятся".
Запомним Марину Ивановну Цветаеву такой.