Этот снимок сделан в 1963-м году, в московском парке культуры и отдыха Сокольники. На нем запечатлена встреча двух бывалых воинов, один из которых обязан другому жизнью. Сергей Георгиевич Курзенков бывший морской летчик, Герой Советского Союза, полковник запаса. А рядом Александр Иванович Рябов, московский шофер, имя которого долгое время никому не было известно, хотя он причастен к подвигу, совершенному летчиком Сергеем Курзенковым в Заполярье февральской ночью 1943 года. Вот что рассказывал об этом сам Курзенков: Мне было поручено нанести удар по важному объекту в тылу противника. Задание я выполнил, но мой истребитель получил в зоне вражеского зенитного огня серьезные повреждения и загорелся. Кроме того, я был ранен, потерял много крови и с трудом вел самолет. Тем более — без приборов: они были разбиты осколками. Мне очень повезло: я не только дотянул на горящей машине до своей территории, но и был где-то на подходе к аэродрому. Надеялся сесть с ходу с неработающим двигателем. Но п
Этот снимок сделан в 1963-м году, в московском парке культуры и отдыха Сокольники. На нем запечатлена встреча двух бывалых воинов, один из которых обязан другому жизнью.
Сергей Георгиевич Курзенков бывший морской летчик, Герой Советского Союза, полковник запаса. А рядом Александр Иванович Рябов, московский шофер, имя которого долгое время никому не было известно, хотя он причастен к подвигу, совершенному летчиком Сергеем Курзенковым в Заполярье февральской ночью 1943 года.
Вот что рассказывал об этом сам Курзенков:
Мне было поручено нанести удар по важному объекту в тылу противника. Задание я выполнил, но мой истребитель получил в зоне вражеского зенитного огня серьезные повреждения и загорелся. Кроме того, я был ранен, потерял много крови и с трудом вел самолет.
Тем более — без приборов: они были разбиты осколками. Мне очень повезло: я не только дотянул на горящей машине до своей территории, но и был где-то на подходе к аэродрому. Надеялся сесть с ходу с неработающим двигателем. Но произошло самое страшное из всего, что можно было ожидать в такой ситуации, — взорвался бензобак. Нужно немедленно прыгать. С трудом вывалился я из самолета. Пролетев около двух тысяч метров, дернул за кольцо. Хлопнул, надуваясь, шелк. Но обрадоваться спасению я не успел — снова ощутил свободное падение. Оказывается, стропы, поврежденные осколками, порвались...
Жуткий, страшной силы удар — и я потерял сознание. Очнулся: ноги и левая рука, как деревянные, — отмерзли. Унты и рукавицы, видно, слетели при динамическом ударе, когда открылся парашют.
Лежу неподвижно — пошевелиться не хватает сил. Вскоре заскрипел где-то поблизости снег. Хотел крикнуть — не смог. Вспомнил, что у меня есть пистолет. Сделал два выстрела. Потом еще два. Ко мне подбежал солдат.
«Кто вы такой, что случилось?» — спрашивает. Я кое-как ответил. Не раздумывая, солдат сбросил с плеч полушубок, завернул в него мои ноги, потом снял шарф и обмотал им мою левую руку. «Ждите, сейчас приду с людьми»,— сказал он и куда-то побежал.
Вскоре пришли летчики и унесли меня на аэродром.
После двух сложных операций, я, как говорили врачи, «чудом выкарабкался», а когда стал поправляться, попросил летчиков разыскать моего спасителя, но его не смогли найти.
Я искал неизвестного солдата почти двадцать лет. И вот, после моего выступления по московскому телевидению, он откликнулся. Это Александр Иванович Рябов...
И Сергей Георгиевич Курзенков, подойдя к скромному мужчине, по-братски его обнял...