У меня с детства топографический критицизм. На полном серьёзе говорю, не шучу; знакомые меня даже с собой в лес за грибами боятся брать и, кстати, правильно делают.
Теряться я начал с тех пор, как себя помню: сначала в комнате, потом в квартире, а потом, разумеется, в подъезде, и так далее - по мере накопления освоенных мной просторов.
Когда я немного подрос и начал покидать пределы своего двора, искать меня стало намного труднее и дольше - обычно проходили сутки, прежде чем мне удавалось вернуться домой. Человек привыкает ко всему, мои родители тоже люди. Всякий раз, когда я выходил на улицу, мне на плечи надевали огромный туристический рюкзак, в котором я потом находил тёплые вещи, спальный мешок, десятилитровую канистру с питьевой водой, бутерброды с сыром и колбасой, бережно завёрнутые в фольгу. Помню, мама зачем-то всегда подкладывала в рюкзак солдатскую тушенку, в таких, знаете, больших промасленных банках. Я думаю, расчёт был на то, что я просто не сдвинусь с места - иные объяснения на ум не приходили; мне кажется, тут мама перегибала палку.
Когда я терялся, то первым делом со страху съедал под чистую все бутерброды как скоропортящиеся продукты, потом от жажды выпивал всю воду, заворачивался в спальный мешок и, хорошенько выспавшись, брякая банками несъеденной тушёнки, каким-то чудом находил дорогу домой. Вот что значит хорошо поесть и выспаться!
Новые технологии и правда меняют жизнь к лучшему - с появлением сотовой связи мои родители наконец вздохнули с облегчением, я, как говорится, был всегда на связи, но на всякий случай с рюкзаком; в принципе, я уже привык к нему и даже совсем перестал его замечать.
Что не говори, а человек перед силами природы беспомощен, как ребёнок. В тот день мы собрались с друзьями в поход, первый раз за долгие годы мой рюкзак гармонично вписался, и я выглядел нормально, как и все. Мы весело шагали по лесу, раскрашенному яркими осенними красками, болтали без умолку и заразительно смеялись, глаза приятно слепило яркое солнце, а снегири прыгали с ветки на ветку и, словно приветствуя нас, озорно посвистывали. Я то и дело проверял наличие мобильника в своём кармане, и на душе у меня было легко, спокойно и безоблачно. Но, как всегда это бывает, тучи набежали быстро и практически незаметно, лес расступился, и мы оказались у подножья огромной окрестной горы, высоко в небе над которой парил одинокий орел.
Вообще тема гор мне очень близка: папин лучший друг был мастером спорта по альпинизму, так случилось, что он разбился прямо у него на глазах - это была ужасная и нелепая смерть, собственно в честь него меня и назвали.
Пышные кучерявые волосы Наташи изящно и грациозно развивались на ветру, я, как оголтелый принялся карабкаться наверх, только сильное чувство, внешне сходное с безрассудством и безумием, может послужить объяснением такого рода поступка.
Когда фигуры моих товарищей стали едва различимы, и образ Наташи остался только в моем больном воображении, я понял, какую ошибку я совершил. Я будто на одном дыхании поднялся по совершенно отвесной скале, которую человек в полной альпинистской экипировке обошёл бы стороной; второе дыхание не открывалось, но дорога у меня была только одна – наверх. «Может другая часть горы будет более пологой», - утешал я себя. Надежда умирает последней.
Надежда не умерла, мы прекратили наш подъем только когда силы окончательно покинули нас и конечности совсем перестали слушаться. Ночное небо расстилало перед нами свой звездный ковёр, я взял «Надю» за руку и нежно поцеловал, луна подмигнула нам и окатила нас своим холодным серебряным светом. Я потерялся, и судя по всему, теперь уже навсегда.