4 февраля 1921 года русская армия, исполняя интернациональный долг, освободила столицу Монголии от китайских оккупантов!
В начале XX века Китай был очень слаб, великие державы постоянно делили его между собой на зоны влияния. Но в 1919 году китайцы, пользуясь тем, что всему миру стало не до них, сами начали проводить империалистическую политику. Сначала они вмешались в междоусобные разборки монголов, а потом и вовсе оккупировали территорию соседа.
В России в это время заканчивалась гражданская война. Белые были побеждены и бежали из страны. Так из Сибири на территорию Монголии ушла Азиатская дивизия под командованием барона Романа Фёдоровича фон Унгерн-Штернберга. Разумеется, появление нового отряда изменило ситуацию в стране. Богдо-гэгэн VIII - теократический правитель Монголии - благословил русских на изгнание китайцев.
Дивизия, насчитывающая 1460 человек при 12 пулемётах и 4 орудиях, в ходе трёхдневного штурма разгромила десятитысячный китайский гарнизон Урги (совр. Улан-Батор). Были захвачены богатые трофеи - 16 орудий, 60 пулемётов, 5 тысяч ружей и полмиллиона патронов. Независимость Внешней Монголии и власть Богдо-хана были восстановлены. Барону Унгерну был пожалован титул дархан-хошой-чин-вана.
Казни своих
Барона Унгерна традиционно относят к деятелям белого движения, но это не совсем верно. Их объединяет только неприятие большевизма. Во всём остальном Унгерн был полностью обособлен и действовал самостоятельно. Он признавал разве что атамана Семёнова, своего старого сослуживца. Но Семёнов и сам никого над собой не признавал, был автономен и подчинялся приказам того же Колчака, только когда это было ему выгодно.
Личная армия Унгерна не имела ничего общего ни с императорской армией дореволюционного образца, ни с белыми армиями, ни даже с атаманской вольницей зелёных. Ближе всего она была к отрядам хунхузов.
Хунхузы были настоящим бичом начала ХХ века. Мобильные отряды китайских, монгольских, манчжурских бандитов терроризировали Забайкалье, Дальний Восток и Манчжурию, пользуясь слабым присутствием государства в этих регионах.
В конце 1919 года обстановка на фронте стала меняться. Большевикам удалось мобилизовать огромное количество людей в РККА и добиться перелома. Белые армии отступали, Колчак был выдан чехами.
Унгерн оставался в Забайкалье, но долго так продолжаться не могло. Опасность заключалась не только в наступающей РККА, но и в том, что каппелевцы отступали прямо в Читу. Отношения барона с деятелями белого движения, мягко говоря, были крайне скверными. По сути, кроме старого приятеля Семёнова, он никого не признавал. Белых офицеров он считал интеллигентскими слюнтяями и именовал их "сентиментальным пансионом колчаковских девиц".
Впрочем, они платили ему той же монетой, считая исключительным отморозком. "Безумный барон" — это одна из самых мягких его характеристик. Каппелевцы, отступавшие в Забайкалье, давно грозились при первом удобном случае предать его военно-полевому суду и вздёрнуть на суку за то, что позорит русских офицеров и дискредитирует белую идею.
Тем не менее в Забайкалье они были не в том положении, чтобы справиться со ставленником Семёнова. Попытки атамана свести остатки каппелевцев и азиатскую дивизию Унгерна в одну армию были встречены шумными протестами каппелевцев, не желавших находиться в одной армии с Унгерном. Генерал Лохвицкий заявил, что для него оскорбительно служить бок о бок с таким человеком.
Каппелевцы не были хозяевами положения, но были реальной силой, с которой приходилось считаться даже Семёнову. В Даурии, которую Унгерн уже покинул, они арестовали одного из сподвижников барона по фамилии Евсеев и приговорили к смертной казни. Спасло его только вмешательство Семёнова, который добился смягчения приговора.
Их давление было весьма сильным, а позиции Семёнова слабели. В конце концов Унгерн не нашёл ничего лучше, как самочинно покинуть Забайкалье, уйдя в Монголию с тысячей всадников.
В Урге в это время располагался китайский гарнизон. Попытка взять город штурмом провалилась, дивизия понесла тяжёлые потери. Их удалось восполнить только благодаря монголам. За несколько месяцев численность дивизии выросла до 5 тысяч человек. Второй штурм оказался успешен, китайцы бежали.
Монголы наградили Унгерна почётным титулом, однако реальной власти он не получил. Богом его тоже никто не считал. Трудно оценить, насколько искренне Унгерн верил в идеи воссоздания империи Чингисхана, великого азиатского похода на Европу, которые он высказывал в переписке с монгольской знатью. Вполне возможно, что он просто рассчитывал заручиться её поддержкой в своих интересах.
Однако этого ему сделать не удалось. Более того, ему стали тактично намекать, что пребывание его дивизии тяжким бременем ложится на местное население и пора бы ему уйти, несмотря на то что он всячески заигрывал с местным населением, в противовес этому третируя русскую диаспору города.
К концу жизни Унгерн стал весьма подозрителен и едва ли не в каждом русском видел потенциального большевика, которых он умел "определять на глаз". Унгерн разочаровался в европейцах и их культуре и теперь связывал все надежды с Азией. К азиатским солдатам своей дивизии Унгерн относился с чуткостью и вниманием, тогда как офицеров жестоко наказывал за любые провинности. В Урге ему пришлось мобилизовать большую группу бывших колчаковских офицеров, которые сумели добраться до Монголии в частном порядке.
Колчаковцев Унгерн не любил, поэтому стал ещё более подозрителен, чем раньше. Как отмечали даже самые верные его соратники, к 1921 году Унгерн окончательно погрузился в пучину безумной жестокости.
Барон, имевший очень серьёзные проблемы с дисциплиной во время службы в армии, теперь требовал от своих подчинённых идеальной дисциплины, которая поддерживалась телесными наказаниями и казнями. В отряде строжайше запрещалось употреблять алкоголь всем, кроме его самого доверенного лица — начальника контрразведки Сипайло, который пьянствовал открыто (во всяком случае, Унгерн об этом знал). Причина, по которой Унгерн проникся доверием к этому почти первобытному человеку, была проста. Сипайло работал в контрразведке Семёнова, но там прославился жестокостями и прочими сомнительными поступками, и в конце концов возроптали даже бывалые семёновцы. Его изгнали и пригрозили повесить, если вернётся. Идти ему было некуда: и красные, и белые казнили бы его при первой возможности. Единственным спасением стал Унгерн. Тот точно знал, что Сипайло будет верен, потому что бежать ему некуда и не к кому.
Последний поход
В конце мая 1921 года Унгерн объявляет поход на Советскую Россию. К этому времени монголы уже неоднократно давали ему понять, что он засиделся в Урге. 3500 бойцов Унгерна отправились в последний поход.
Вполне очевидно, что рассчитывать на успех 3,5 тысячи человек против 5,5- миллионной армии большевиков было безумием. В пропагандистских целях барон поднял на щит идею восстановления монархии и воцарения Михаила Николаевича (к тому моменту давно убитого большевиками). Трудно сказать, верил ли сам Унгерн в слухи о его смерти, во всяком случае, очевидно, что он рассчитывал на восстание в России.
Кроме того, Унгерн жил в абсолютном отрыве от реальности. Он совершенно не представлял себе настроений в России и даже не знал, что из себя представляет Красная армия. За три года войны он практически ни разу не столкнулся с регулярными частями РККА. В Забайкалье он действовал только против разрозненных групп партизан. Но в то время у большевиков не было в Сибири и Забайкалье своих людей и им приходилось пользоваться услугами весьма сомнительных элементов. Зачастую красные партизаны вербовались из дореволюционных преступников. А "дедушка сибирских партизан" Нестор Каландаришвили до революции имел тесные связи в воровском мире Сибири.
Дивизии Унгерна не удалось взять Троицкосавск. Но во втором сражении удалось разбить красный отряд у Гусиноозерского дацана. На этом успехи закончились. Большевики подтянули подкрепления — и отряду пришлось отступать обратно в Монголию, чтобы не оказаться в окружении.
Унгерн оказался в ловушке. Куда бы он ни пошёл, везде его ждал трибунал. В СССР его осудили бы как контрреволюционера, в Манчжурии это сделали бы китайцы за нападение на Ургу, а в Приморье власть была у каппелевцев, выдавивших Семёнова, и они тоже не упустили бы случая поквитаться с ним.
Унгерн решил идти на юг (по свидетельствам очевидцев — в Тибет), но всем было ясно, что поход будет гибельным. Это переполнило чашу терпения его собственных офицеров, которые решили разделаться с деспотичным командиром. Унгерн не очень хорошо относился к своим офицерам и всегда избегал называть их по званию, только по фамилии. А когда начались первые неудачи, стал вымещать злобу даже на своих любимцах из ближайшего окружения. Он жестоко расправился с несколькими уважаемыми офицерами, чем вызвал ропот среди остальных.
Бывшие колчаковские офицеры, которых он мобилизовал в Урге, были недовольны методами Унгерна. Особенно после того, как тот приказал расправиться с Николаем Казагранди под смехотворным предлогом, будто бы он тайный большевик. При этом Казагранди, в отличие от отсидевшегося в Даурии Унгерна, все три года провоевал на фронтах Гражданской войны. Не исключено, что истинной причиной казни стало подозрение Унгерна, что офицеры будут более лояльны харизматичному Казагранди.
Большинство офицеров устали от Унгерна и его бессмысленной жестокости. Возник план свергнуть командира и уйти в Манчжурию. В обеих бригадах, на которые была разделена дивизия, зрел заговор. В первой бригаде он был успешен, её командир — ближайший сподвижник барона Резухин — был убит. На Унгерна также было совершено покушение, но он сумел уйти невредимым. Сев на коня, барон помчался к монголам, верность которых казалась ему абсолютной. Однако те связали командира и повезли к офицерам. Но по пути наткнулись на конный разъезд красных. Так Унгерн и попал в плен.
Лично Лениным было принято решение провести показательный процесс и расстрелять Унгерна, соответствующую инструкцию он передал в Новониколаевск. Обвинителем на процессе выступал тогда ещё не очень известный Ярославский — будущий главный безбожник СССР. Процесс был весьма коротким, Унгерна обвинили в терроре против населения, контрреволюционных деяниях и работе на японскую разведку. Со всеми обвинениями подсудимый согласился, кроме последнего. 15 сентября в Новониколаевске состоялся суд, закончившийся вынесением смертного приговора. В тот же день Унгерн был расстрелян.